Skip to main content

Full text of "Literaturnye dieiateli prezhniago vremeni"

See other formats


и 



[ ': 

; : 

[ I 

\ ■ | 

г ! 

* .1 

г і 



5і„ ^а. 



Р6 3011 | 
.К55 



ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДѢЯТЕІИ 

ПРЕЖНЯГО ВРЕМЕНИ. 



и 

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДЪЯТЕЛИ 

ПРЕЖНЕГО ВРЕМЕНИ. 



Е. КОІБАСИНА. 



САНКТПЕТЕРБУРГЪ. 

Изданіе книжваго магазина А. И. Давыдова. 

1859. 






ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ 

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Цеп- 
сурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. 
Санктпетербургъ, октября 17 дня 1858 года. 

Ценсоръ В. Бекетоеъ. 



ИВАНЪ ИВАНОВЙЧЪ МАРТЫНОВА, 

ПЕРЕВОДЧИКЪ «ГРІЧЕСКИХЪ КЛАССИКОВЪ». . 



ГЛАВА I. 



Вступленіе. — Первоначальное образованіе Мартынова. — 
Полтавская Семинарія и поднесете оды архіепископу 
Амвросію. — Предписаніе Императрицы Екатерины Вели- 
кой. — Москва. — Митрополитъ Платонъ. — Ник. Ник. 
Бантышъ-Каменскій. — Пріѣздъ въ Петербургъ. — Первое 
знакомство съ Сперанскимъ. — Переводы для книгопро- 
давцевъ. — Проповѣдь. — Одобреніе Сперанскаго. — Не- 
удавшаяся поѣздка въ Голландію. 

Лицо, на которомъ мы хотимъ остановить внима- 
ніе читателя, заслуживаете полнаго уваженія по 
своей живой, симпатической личности, замѣчатель- 
нымъ трудамъ и соприкосновенію съ знаменитостя- 
ми прежняго времени. Мартыновъ извѣстенъ въ 
исторіи русской литературы, какъ переводчикъ 
«Греческихъ Классиковъ» и издатель четырехъ пе- 
ріодическихъ журналовъ. Но онъ еще болѣе замѣ- 
чателенъ, какъ полезнѣйшій образованный гражда- 
нину который участвовалъ въ общемъ дѣлѣ просвѣ- 
щенія, въ то время, когда основывались министер- 
ства, преобразовывались и созидались университе- 
ты, лицеи, институты, когда дѣйствовали Карам- 
зину Сперанскій идругіе. Это былъ чел овѣкъ изуми- 



— 8 — 

тельной дѣятельности, глубокій практикъ и ученый 
теоретикъ, журналистъ и краснорѣчивый проФес- 
соръ, о которомъ сказано въ одномъ повременномъ 
нѣмецкомъ изданіи (*), что «чтенія его такъ много 
посѣщало военныхъ и гражданскихъ чиновниковъ, 
что прежній учебный залъ сталъ уже слишкомъ тѣ- 
сенъ для помѣщенія» (**). Кромѣ того, онъ былъ 
первый директоръ только что возникшаго юнаго Де- 
партамента Народнаго Просвѣщенія, школьный то- 
варищъ и другъ незабвеннаго Михаила Михаиловича 
Сперанскаго. Наконецъ, это былъ, говоря безъ вся- 
кихъ риторическихъ Фразъ, первый подвижникъ 
русскій, отважившійся , несмотря на величайшія 
трудности въ предпринятомъ дѣлѣ, перенести бо- 
гатство Эллады въ горячо любимую имъ Россію. И 
этотъ огромный трудъ онъ совершилъ одинъ, въ 
свободное время отъ службы и при самомъ холод- 
номъ равнодушіи тогдашней публики, лѣниво и не- 
охотно взиравшей на его полезное изданіе. Въ одномъ 



О Ки$8Іап<і ипіег Аіехапйет йеп І-іеп, стр. 140, ке. У, 
1804 г. Журналъ этотъ издавался академикомъ Шторхомъ. 

(**) Это было въ С.-Петербургскомъ Педагогическомъ 
Институтѣ. Мартыновъ, обремененный и безъ того дѣла- 
ми, по званію директора департамента, долженъ былъ, по 
настоятельной просьбѣ тогдашняго попечителя, Ник. Ник. 
Новосильцова, преподавать здѣсь эстетику. Огромное сте- 
ченіе слушателей заставило, дѣйствительно, начальство 
института устроить залъ съ хорами въ зданіи Коллегіи. 
Кстати, замѣтимъ здѣсь, что эстетика въ русскихъ уни- 
верситетахъ начала преподаваться только со времени учре- 
жденія Министерства Просвѣщенія. Слушать курсы наукъ 
въ институтѣ позволено было всѣмъ, кому угодно. 



— 9 — 

только учебникѣ «Россійской Словесности» упоми- 
нается, что Мартыновъ-де переводилъ книги и былъ 
«директоромъ Канцелярии Министерства Народнаго 
Просвѣщенія, въ самомъ учрежденіи коего прини- 
малъ важное участіе» (*.). 

Но какого рода было это участіе, долго ли оно 
продолжалось и въ какой степени — нигдѣ и никѣмъ 
не упоминается, равно какъ и то, какіе онъ журналы 
издавалъ, что это были за журналы, что за человѣкъ- 
бытъ самъ издатель. А человѣкъ-то онъ очень за- 
мѣчательныи, который вполнѣ заслуживалъ, чтобы 
представить полную его біограФІю и такимъ обра- 
зомъ узнать его литературную, общественную и 
частную жизнь. Если разсмотрѣть его заслуги, какъ 
литературѣ, такъ и просвѣщенію вообще, нынѣ за- 
бытыя и неизвѣстныя, тогда само собою определит- 
ся и то мѣсто, которое онъ долженъ занять въ ряду 
другихъ нашихъ дѣятелей. 

Благодаря прекраснымъ матеріаламъ, которые 
вручены намъ довѣренностью одного изъ его на- 
слѣдниксзъ (**), весьма подробнымъ запискамъ, со- 
ставленнымъ самимъ покойнымъ, его замѣткамъ, 
перепискѣ и разсказамъ лицъ, знавшихъ его корот- 
ко, постараемся, по мѣрѣ силъ, воздать должное 
этому благородному отжившему дѣятелю , столь за- 
мѣчательному и такъ мало извѣстному. 



(*) «Учебная Книга Российской Словесности», г. Греча. 
Спб. 1822 г. Стр. 530. 

(**) Сыномъ покойнаго, надворнымъ совѣтникомъ Кон. 
Ив. Мартыновымъ, которому и приносимъ здѣсь искрен- 
нюю благодарность. 

1* 



— 10 — 

Иванъ Ивановичъ Мартыновъ родился въ Полтав- 
ской губерніи, въ Переволочнѣ, въ 1771 г. Отецъ 
его, дворянинъ по происхождению, былъ священни- 
комъ Николаевской церкви. Лишась отца еще въ 
малолѣтствѣ, Мартыновъ, на пятомъ году отъроду, 
отданъ былъ своей матерью учиться русской гра- 
мотѣ къ писарю, у котораго онъ прошелъ букварь, 
часословъ и псалтырь. Словомъ, у писаря онъ на- 
учился тому, что считалось по тогдашнему необхо- 
димымъ для первоначальнаго обученія, чему учились 
не только дѣти , приготовлявшія себя къ духовному 
званію, но также и дѣти небогатыхъ дворянъ. На 
девятомъ году, его опредѣлили въ Полтавскую Семи- 
нар ію, незадолго передъ тѣмъ учрежденную знаме- 
нитымъ своею ученостію архіепископомъ Евгеніемъ 
Булгаромъ, который, по собственному желанію, 
былъ тогда уже уволенъ отъ всѣхъ дѣлъ по управле- 
ние эпархіею и доживалъ дни свои въ Петербургѣ. 
Этотъ архипастырь, какъ увидимъ впослѣдствіи, за- 
нималъ важную роль въ жизни Мартынова. Обще- 
ство его было, между прочимъ, полезно для буду- 
щего эллиниста тѣмъ, что преосвященный Евгеній 
по русски не зналъ, былъ всегда окруженъ обще- 
ствомъ грековъ , и съ нимъ не иначе можно было 
объясняться, какъ на Французскомъ, латинскомъ, 
греческомъ (древнемъ и новомъ) и турецкомъ язы- 
кахъ. 

Мартыновъ съ ранней юности обнаружилъ отлич- 
ныя способности. Сверхъ главныхъ предметовъ, кото- 
рыми почитались тогда латинская и россійская грам- 
матика, поэзія, риторика, философія и богословіе, 



— 11 — 

онъ выучился въ Полтавской Семинаріи основательно 
греческому языку и нѣсколько нѣмецкой граммати- 
кѣ. Онъ часто получалъ награды за свои успѣхи въ 
наукахъ. На одномъ экзаменѣ, въ присутствіи мол- 
давскаго господаря Маврокордато и именитой публи- 
ки, онъ получилъ отъ преосвященнаго НикиФора 
нѣсколько серебренныхъ рублевиковъ и двѣ книги: 
«Новый Завѣтъ», на греческомъ и латинскомъ язы- 
кахъ, за успѣхи въ греческомъ языкѣ, и Баумейсте- 
рову Физику, на русскомъ языкѣ, за превосходные 
успѣхи въ философіи. Это было то добродушное вре- 
мя конца прошедшаго столѣтія , когда все дѣлалось 
просто , семейно и нерѣдко отличнѣйшихъ награж- 
дали поощрит ель нымъ словомъ, кольцомъ, снятымъ 
съ начальническаго пальца, порой и завтракомъ, 
приготовленнымъ у начальства. 

Обучаясь самъ, Мартыновъ, будучи еще въ ри- 
торическомъ классѣ, могъ уже обучать другихъ рус- 
ской и латинской грамматикѣ, а потомъ поэзіи и ри- 
торикѣ. Онъ училъ другихъ всему, что самъ зналъ, 
безъ всякой платы. Потомъ, когда слава его, какъ 
учителя, увеличилась, онъ вышелъ на кондицгю. 
Подъ этимъ терминомъ разумѣлось тогда слѣдую- 
щее: переселиться изъ бурсы на собственную квар- 
тиру, нанимаемую изъ получаемой платы отъ уче- 
никовъ, завестись неболыпимъ хозяйствомъ и имѣть 
евоихъ слушателей. Это, впрочемъ, дозволялось 
только лучшимъ и надежнымъ воспитанникамъ. 
Иногда мѣстное начальство, въ видѣ сокращенія 
расходовъ, само старалось объ этомъ, въ особенно- 
сти относительно такъ называемыхъ несвоекоштныхъ 



— 12 — 

воспитаныиковъ. Такимъ образомъ, Мартыновъ со- 
держалъ себя кондиціею ; ученики его жили вмѣстѣ 
съ нимъ, или же приходили къ нему съ другихъ 
квартиръ. Изъ этихъ учениковъ впослѣдствіи нѣко- 
торые стали извѣстны (*). 

Между тѣмъ, Мартыновъ, кончивъ курсъ филосо- 
фіи, т.е. логики, метафизики, физики и нравоученія, 
былъ переведенъ въ классъ богословскій. Къ этому 
времени надо отнести его страсть писать стихи. Го- 
вор имъ страсть оттого, что долго потомъ, втеченіе 
всей жизни, онъ не оставлялъ этой поэтической при- 
вычки — выражать стихомъ все, что поражало его 
въ исторіи, въ театрѣ, въ обществѣ, въ литературѣ 
и въ жизни. Объ этомъ мы будемъ еще говорить въ 



(*) Покойный Иванъ Ивановичъ Мартыновъ бодѣе всѣхъ 
гордился Исидоромъ Мойсеевымъ, который, пріѣхавъ въ 
Петербургъ для усовершенствованія себя въ медицинскихъ 
наукахъ, перевелъ съ латинскаго на русскій языкъ «На- 
чальный основанія ботаническаго словоизъясненія и брач- 
ной системы растеній», соч. Якова Пленка. (Спб. 1798.) 
Сочиненіе это, послѣ поправки и перевода техническихъ 
греческихъ термин овъ, сдѣланныхъ Мартыновымъ, было 
напечатано по одобренію Медицинской Коллегіи. Выдер- 
жавъ блистательнымъ образомъ экзаменъ, Мойсеевъ, по 
окончаніи курса, посланъ былъ врачемъ въ армію во время 
итальянскаго похода. Изъ чужихъ краевъ онъ переписы- 
вался съ своимъ учителемъ и прислалъ ему соботвенно- 
ручныя письма Пленка, писанныя на латинскомъ языкѣ, 
въ которыхъ этотъ извѣстный въ свое время ученый от- 
давалъ полную справедливость дарованіямъ и свѣдѣніямъ 
молодаго Моисеева. Но, съ полученіемъ отъ него послѣд- 
няго письма изъ Италіи, Мартыновъ потерялъ его изъ 
виду. 



— 13 — 

своемъ мѣстѣ, теперь же замѣтимъ, мимоходомъ, 
что Мартыновъ не придавалъ никакого значенія сво- 
имъ стихотворнымъ произведеніямъ. Но стихамъ 
онъ обязанъ былъ тѣмъ, что сдѣлался лично извѣст- 
нымъ новому начальнику эпархіи архіепископу Ам- 
вросію, которому нашъ юный студентъ, въ день 
его тезоименитства, поднесъ оду собственнаго со- 
чиненія. 

Стихи, какъ впослѣдствіи сознавался самъ авторъ 
ихъ, были плохи; но архипастырю они понравились: 
онъ обласКалъ, расхвалилъ сочинителя и пожаловалъ 
ему 25 рублей. По тогдашнему времени, это состав- 
ляло большую сумму, и, какъ пишетъ самъ Марты- 
новъ, товарищи его долго не хотѣли вѣрить такой не- 
обыкновенно щедрой наградѣ. Кромѣ того, преосвя- 
щенный Амвросій подарилъ ему еще риторику соб- 
ственнаго сочиненія, примолвивъ: «Вотъ и я, въ 
свое время, занимался сочиненіями. Продолжай. Богъ 
благословитъ твои труды.» 

Это было первое важное событіе въ жизни Мар- 
тынова. Ободренный, обласканный, онъ не щадилъ 
силъ, чтобы успѣхами своими обратить на себя еще 
большее вниманіе архипастыря. Случай къ этому 
скоро представился. Ректоръ семинаріи, архиман- 
дритъ Гавріилъ, преподававшій греческій языкъ, по 
болѣзненному состоянію, отказался отъ своей каѳед- 
ры и на мѣсто себя представилъ Мартынова, какъ 
вполнѣ достойнаго занять его мѣсто. Происшествіе 
это было великимъ торжествомъ для юнаго студен- 
та, который, будучи самъ въ богословскомъ классѣ, 
преподавалъ, такимъ образомъ, греческій языкъ въ 



— ѣ — 

низшихъ классахъ. Все это происходило въ началѣ 
1788 г. ; слѣдовательно, ему еще не было полныхъ 
семнадцати лѣтъ. Но въ этомъ же году совершились 
событія болѣе для него важныя. 

Архіепископъ Амвросій, такъ же, какъ архіепи- 
скопы другихъ эпархій, получить Высочайшее по- 
велѣніе Императрицы Екатерины II отправить въ 
С.-Петербургскую Александро-Невскую Семина- 
рію трехъ или четырехъ лучшихъ студентовъ, для 
образованія въ учители. Онъ посылаетъ за своимъ 
любимцемъ Мартыновымъ и спрашиваетъ , желаетъ 
ли онъ ѣхать. «Вопросъ сей — пишетъ Марты- 
новъ — произвелъ во мнѣ такое восхищеніе, что не 
только слова мои, но и вся наружность моя показы- 
вала желаніе мое ѣхать въ столицу. Преосвященный, 
замѣтивъ это, сказалъ съ улыбкою: «Очень хорошо; 
но ты мнѣ здѣсь нуженъ: ты занимаешь греческій 
классъ.» Неожиданное сіе возражение послѣ столь 
лестнаго предложенія исторгло у меня слезы ; я пла- 
калъ и просилъ не лишать меня сего счастія. Убѣ- 
дясь моею усильною просьбою, преосвященный со- 
гласился послать меня и спросилъ, кого бы я считалъ 
еще достойнымъ такого назначенія. «Товарищи — 
сказалъ онъ — лучше могутъ знать другъ друга, 
какъ по дарованіямъ, такъ и по поведение» — Мар- 
тынову подумавъ, смѣло наименовалъ троихъ: Сте- 
Фановскаго, Илличевскаго и Котляревскаго (*) . 

(*) Иванъ Петровичъ Котляревскій послѣ сдѣлался из- 
вѣстнымъ «Энеидою», перелицованною на малороссійское 
нарѣчіе. Илличевскій сдѣлалъ большую карьеру въ гра- 
жданской службѣ. СтеФановскій менѣе всѣхъ успѣлъ. Онъ 
умеръ въ Полтавѣ, въ званіи протоіерея. 



— 15 — 

Скоро молодые люди были отправлены въ Петер- 
бурга . Но будущій малороссійскій поэтъ, имя кото- 
раго впослѣдствіи сдѣлалось извѣстно каждому лю- 
бителю украинской поэзіи, Котляревсгкій, былъ въ 
то время въ отсутствіи ; товарищи долго его искали 
и не могли нигдѣ найти. Былъ ли онъ отправленъ 
вмѣстѣ съ ними, или нѣтъ, положительнаго нельзя 
ничего сказать, и въ запискахъ Мартынова говорит- 
ся объ этомъ глухо. Для полноты біограФІи, не мѣ- 
шаетъ замѣтить, что одно маленькое обстоятельство 
чуть было не разрушило плановъ Мартынова, сга- 
равшаго желаніемъ видѣть столицу . Отчасти по раз- 
сѣянности, отчасти по дорожнымъ хлопотамъ, онъ, 
вмѣстѣ съ своими товарищами, забылъ проститься 
съ ректоромъ. Но каковъ былъ ужасъ молодыхъ лю- 
дей, когда первое слово преосвященнаго было: со 
всѣми ли они простились, были ли у ректора? Узнавъ 
совершенно противное, архипастырь пришелъ въ 
справедливое негодованіе, пристыдилъ въ особен- 
ности Мартынова, сказавъ ему, что ректоръ реко- 
мендовалъ его на свое мѣсто, и прибавилъ, что если 
они не привезутъ письменнаго удостовѣренія отъ 
него, что онъ ихъ прощаетъ, то пусть не надѣются 
и на его прощеніе. Молодые люди плакали, укоряли 
другъ друга и уже отчаявались быть посланными 
въ Петербургъ, зная крутой нравъ ректора. Къ 
счастью, все кончилось благополучно. 

Путешествіе свое отъ Полтавы до Москвы Мар- 
тыновъ описалъ въ своемъ сочиненіи Филою, по- 
мѣщенномъ въ «Музѣ», журналѣ, который онъ из- 



— 16 — 

давалъ 4796 г. (*) «Филонъ» этотъ написанъ въ 
юмористической Формѣ; но юморъ былъ чуждъ пере- 
водчику классиковъ, почему и все описаніе вышло 
слабо. Нечего и говорить, какія мечты должны были 
обуревать пылкую душу Мартынова, который такъ 
много ждалъ отъ своей поѣздки, хотѣлъ видѣть зна- 
менитыхъ тогдашнихъ людей, ораторовъ, писате- 
лей, ученыхъ. 

Въ доказательство же того, что слова эти осно- 
ваны не на предположены, скажемъ, съ какой не- 
терпѣливой жадностью Мартыновъ, по пріѣздѣ въ 
Москву, желалъ видѣть россійскаго Златоуста — 
какъ его тогда Называли — митрополита Платона. 
Онъ самъ пишетъ, что ловилъ всѣ черты лица его, 
всѣ движенія, каждое слово. Онъ слышалъ пропо- 
вѣдующаго Платона два раза и говоритъ, что онъ 
уже былъ тогда сѣдъ, но сѣдина умножала санови- 
тость наружнаго его вида; для проповѣданія онъ вы- 
ходилъ обыкновенно на средину церкви и, несмотря 
на толпу тѣснившагося около него народа, виденъ 
былъ съ амвона и слышенъ въ дальнемъ разстояніи. 
Величественное произношеніе его, по свидѣтельству 
Мартынова, много походило на торжественное про- 
изношеніе Французскихъ трагиковъ, чему онъ учил- 
ся у знаменитаго Дмитревскаго. 

Во время своего пребыванія въ Москвѣ, Марты- 
новъ, съ любопытствомъ, доходящимъ до благого- 
вѣнія, посѣщалъ Московскій Университетъ, един- 
ственный тогда въ цѣлой Россіи, и два раза былъ 



(*) «Муза, ежемѣсячное изданіе», части I, II, III и IV. 
Спб. 1796 г. 



— 17 — 

въ театрѣ. Университетъ и театръ произвели на 
него самое сильное впечатлѣніе. Театръ, въ первый 
разъ имъ видѣнный, привелъ его въ восхищеніе 
(впослѣдствіи онъ былъ самымъ тонкимъ цѣнителемъ 
сценическаго искусства, и критическаго пера его, 
впрочемъ довольно благосклоннаго, трепетали слу- 
жители Терпсихоры) . Отъ лекцій же московскихъ 
проФессоровъ, слышанныхъ имъ урывками во время 
краткаго своего пребыванія въ Москвѣ, онъ былъ, 
по собственному его выражен ію, на седьмомъ небѣ 
восхищенія. Вообще, какъ мы увидимъ, богатой его 
натурѣ одинаково близки были наука и сцена, клас- 
сическія древности и стихи. 

Имѣя рекомендательное письмо отъ своего вла- 
дыки къ извѣстному познаніями своими въ греческой 
и латинской словесности , Николаю Николаевичу 
Бантышъ-Каменскому , Мартыновъ воспользовался 
этимъ случаемъ, чтобъ видѣть извѣстнаго ученаго, 
о которомъ онъ такъ много слышалъ. «Почтенный 
старикъ — пишетъ Мартыновъ — принялъ меня 
весьма ласково и сказалъ, чтобы я писалъ къ нему 
о своихъ занятіяхъ, а особливо, когда буду имѣть 
надобность въ книгахъ, изданныхъ въ Москвѣ и въ 
чужихъ краяхъ, чѣмъ я не замедлилъ воспользоваться 
впослѣдствіи времени, выписавъ чрезъ него извѣст- 
ное сочиненіе Лонгина «О высокомъ» и Гедериковъ 
«Греческій Лексиконъ». Мартыновъ всегда вспоми- 
налъ съ благодарностью о Бантышъ-Каменскомъ, 
посредствомъ котораго выписывалъ многія ино- 
странныя сочиненія. Лонгинъ, высланный Бантышъ- 
Каменскимъ, былъ изданія Толлія, по которому Мар- 



— 18 — 

тыновъ и сдѣлалъ свой переводъ; но при вторич- 
номъ изданіи, когда Лонгинъ вошелъ въ собраніе 
его «Греческихъ Классиковъ», онъ руководствовался 
оксФордскимъ изданіемъ, подаркомъ, присланнымъ 
ему изъ Лондона протоіереемъ Яковомъ Смирно- 
вымъ. Гедериковъ же греческій лексиконъ Марты- 
новъ обыкновенно называлъ своимъ кормилъцемъ, 
и онъ много помогалъ ему во время его занятій. 

Изъ Москвы молодые люди отправились въ Петер- 
бурга «Дороги — пишетъ Мартыновъ въ своихъ 
рукописныхъ запискахъ — были тогда отмѣнно плохи, 
и мы успѣвали дѣл ать въ сутки 20, а иногда и менѣе 
верстъ». Поэтому, до пріѣзда ихъ, почти изъ всѣхъ 
семинарій прибыли студенты , вызванные для одной 
съ ними цѣли. Это былъ первый опытъ по духов- 
ному вѣдомству — собрать изъ разныхъ духовныхъ 
училищъ по два, по три студента въ Александро- 
Невскую Семинарію, преподать имъ по одинаковой 
методѣ курсъ наукъ и языковъ, потомъ отправить 
ихъ обратно въ тѣ же семинаріи, для занятія учи- 
тельскихъ мѣстъ. По гражданскому вѣдомству эта 
мысль Екатерины Великой приведена была въ дѣй- 
ствіе нѣсколько прежде, для учрежденія народныхъ 
училищъ. 

Всѣхъ пріѣхавшихъ студентовъ было болѣе трид- 
цати человѣкъ. Въ числѣ ихъ былъ и Михаилъ Ми- 
хаил овичъ Сперанскій, который, такимъ образомъ, 
познакомился въ первый разъ съ Мартыновымъ въ 
С.-Петербургской Семинаріи. Многіе изъ прислан- 
ныхъ были потомъ извѣстны, многіе дослужились 
до большихъ чиновъ; но «первое мѣсто — пишетъ 



— 19 — 

Мартыновъ — по всѣмъ отношеніямъ занимаетъ Спе- 
ранскій, присланный изъ Владимірской Семинаріи. 
Его дарованія, свѣдѣнія въ наукахъ, заслуги оте- 
честву по занимаемымъ имъ мѣстамъ столь извѣстны 
каждому, что мнѣ, можетъ быть, неприлично о семъ 
распространяться. Пусть другой кто будетъ его 
историкомъ, панегиристомъ; я только скажу, что 
если бы нашъ курсъ и никого, кромѣ его, не обра- 
зовалъ, то не нужно бы было другихъ доказательствъ 
въ полезности онаго». Мысль совершенно вѣрная и 
дѣлающая честь благородному сердцу Мартынова, 
такъ смиренно и искренно пишущаго о своемъ быв- 
шемъ товарищѣ, который всегда удостоивалъ его 
своего вниманія, дружбы, а впослѣдствіи и покро- 
вительства (*). 

Новыми своими учителями Мартыновъ былъ не 
совсѣмъ доволенъ. Объ одномъ изъ нихъ, препо- 
давателѣ философіи, онъ замѣчаетъ, что это былъ 
большой схоластикъ и принадлежалъ къ числу тѣхъ 
старыхъ ученыхъ, которые незнаніе свое прикры- 
вали лишь латинскимъ языкомъ и важностью сана. 
Другой преподаватель заикался и во весь двухго- 
дичный курсъ былъ въ клаесѣ не болѣе десяти разъ 
и, указывая на сочиненіе ѲеоФана Прокоповича (со- 
стоящее изъ трехъ болынихъ томовъ, на латинскомъ 
языкѣ), довольствовался одною остротою: «сіе море 



(*) Изъ студентовъ этого курса можно еще упомянуть 
о Ѳедорѣ Ивановичѣ Русановѣ, который потомъ былъ 
митрополитомъ и экзархомъ Грузіи , подъ именемъ Ѳео- 
Филакта. Онъ прославился не проповѣдями, но дѣлами по 
управленію во всѣхъ эпархіяхъ, гдѣ онъ былъ архиіереемъ. 



— 20 — 

великое и пространное; но тамо и гады, имъ же 
нѣсть числа». Въ другихъ учителяхъ воспитанники 
были счастливѣе. Но учитель греческаго языка, нѣкто 
Жуковъ, узнавъ, что Мартыновъ знаетъ не только 
древній, но и ромейскій, т. е. нынѣшній греческій 
языкъ, притащилъ книги и сталъ экзаменовать его. 
Въ заключеніе онъ откровенно сознался, что ему 
не для чего слушать его лекціи; напротивъ, онъ, 
учитель, можетъ у него учиться. И, действительно, 
въ скоромъ времени Жуковъ отказался отъ своего 
класса и на мѣсто свое рекомендовалъ Мартынова, 
хотя никто не думалъ отнимать у него каѳедру. 

Изъ всего видно, что знаніе греческаго языка 
Мартыновъ пріобрѣлъ въ Полтавской Семинаріи са- 
мое основатаіьное. Такъ, напримѣръ, въ одномъ 
мѣстѣ своихъ рукописныхъ записокъ онъ самъ раз- 
сказываетъ, что когда онипріѣхали въ Петербургъ, 
то ректоръ Семинаріи, прочитавъ письмо владыки 
ихъ, архіепископа Амвросія, тотчасъ спросилъ: 

ее — Кто Мартыновъ? 

«Ясно — замѣчаетъ Мартыновъ — что велико- 
душный іерархъ писалъ въ мою пользу къ архиман- 
дриту. По откликѣ моемъ, онъ спросилъ меня: и 
апла вы говорите? (т.е. нынѣшнимъ простымъ гре- 
ческимъ языкомъ). 

« — Могу объясняться, отвѣчалъ я. 

«Отецъ архимандритъ поговорилъ со мною нѣс- 
колько на древнемъ греческомъ, но на новомъ не 
сказалъ ни слова. 

« — О, вы здѣсь будете очень нужны! примол- 
вилъ онъ съ пріятною улыбкою. 



— 21 — 

«Видно — добродушно заключаетъ Мартыновъ — 
что тогда знаніе греческаго языка, а особливо упо- 
требляемаго нынѣ греками, было здѣсь еще въ ди- 
ковинку. » 

Итакъ, Мартыновъ нѣсколько былъ разочарованъ, 
наивно предполагая, что въ столицѣ каждый учитель 
либо ученый, либо ораторъ. Впрочемъ, онънепри- 
надлежалъ къ числу тѣхъ слабыхъ натуръ, которыя 
довольствуются всѣмъ, даже плохимъ, лишь бы не 
безпокоить себя и другихъ. Любознательный и пред- 
приимчивый, онъ вознаградилъ недостатокъ въ хо- 
рошихъ педагогахъ, съ одной стороны, чтеніемъ 
книгъ изъ Александро-Невскои Семинар іи, съ дру- 
гой — слушаніемъ лекцій лучшихъ тогдашнихъ про- 
Фессоровъ въ Петербургѣ. При Академіи Наукъ бы- 
ли открыты публичные курсы: математики, химіи и 
зоологіи. Первую читалъ извѣстный академикъ Ко- 
тельниковъ, вторую — академикъ • Сокол овъ, зоо- 
логію — академикъ Озерецковскій. Мартыновъ от- 
зывается о нихъ съ похвалою и уваженіемъ. Физику 
онъ ходилъ слушать въ бывшій тогда Медицинскій 
Институтъ, къ профессору Петрову. Кромѣ того, 
въ то время славился своимъ краснорѣчіемъ Матвей 
Матѳеевичъ Тереховскій, проФессоръ ботаники. Но 
Мартыновъ былъ въ положении самомъ непріятномъ: 
имѣя собственныя занятія по Семинаріи, гдѣ онъ ни- 
какъ не смѣлъ пропускать лекцій, онъ не могъ хо- 
дить на всѣ означенные курсы и выбралъ для себя 
преимущественно лекціи химіи, которыхъ никогда 
не пропускалъ, несмотря на то, что читались онѣ 
во 2-й линіи, на Васильевскомъ Острову, въ домѣ 



— 22 — 

Боновома , притомъ въ двѣнадцатомъ часу утра, 
между тѣмъ, какъ ученіе ихъ оканчивалось въ де- 
сять часовъ, и Мартыновъ отправлялся пѣшкомъ изъ 
Невскаго Монастыря на Васильевскій. Этого мало: 
Тереховскій , славившійся своимъ краснорѣчіемъ, 
читалъ ботанику на Аптекарскомъ Острову, — Мар- 
тыновъ находилъ время ходить и на его курсы. Но 
отдаленность мѣстъ, гдѣ читаны были эти курсы, 
отъ Невскаго Монастыря, и неутомимое рвеніе мо- 
лодаго человѣка были причиною, что онъ схватилъ 
горячку и пролежалъ два мѣсяца въ постели. 

Знакомствъ у него не было тогда никакихъ. Един- 
ственный домъ, куда онъ хаживалъ, былъ архи- 
пастыря Евгенія Булгара, о которомъ мы уже говори- 
ли. Мартыновъ явился къ нему въ качествѣ воспитан- 
ника Полтавской Семинаріи, имъ основанной, и съ 
тѣхъ поръ посѣщалъ его часто. Знакомство это было 
для него въ высшей степени благодѣтельно. Евгеній, 
перелагатель Виргилія, ветхій годами и мудрый опы- 
томъ, отличался простотою и самою нѣжною, поэ- 
тическою душою. Онъ полюбилъ Мартынова и час- 
то бесѣдовалъ съ нимъ о Виргиліи, о Гораціѣ, Со- 
фоклѢ и Гомерѣ. Много внимательный слушатель по- 
черпнулъ изъ этихъ разговоровъ полезнаго для бу- 
дущихъ своихъ трудовъ , много хорошаго привилось 
къ нему незамѣтно. Кромѣ того, Евгенія посѣщали 
только лица, знающія языки (по русски онъ не го- 
ворилъ), и Мартыновъ безпрерывно здѣсь сталки- 
вался съ греками, какъ съ простыми монахами и 
моряками, такъ съ людьми свѣдущими и образован- 
ными. Слѣдовательно, онъ могъ на практикѣ изучить 



— 23 — 

всѣ оттѣнки греческаго языка. По свидѣтельству 
Мартынова , лучше всѣхъ грековъ говорилъ самъ Ев- 
геній, и Мартыновъ трепеталъ, словно устами гово- 
рящаго старца говорилъ божественный Гомеръ или 
Пиндаръ. Успѣхи Мартынова были такъ огромны, 
что, въ 1792 г., онъ занялъ каѳедру греческаго язы- 
ка, вмѣсто учителя Жукова, будучи еще самъ уче- 
никомъ. Въ классъ его ходили не только ученики 
низшихъ курсовъ, но и товарищи его, что заставило 
его перевести на русскій языкъ греческую грамма- 
тику КатиФора и придать своимъ лекціямъ нѣкоторое 
изящество (*). 

Посредствомъ греческаго языка, Мартыновъ вско- 
рѣ сдѣлался лично извѣстнымъ митрополиту Га- 
вріилу. Худо зная по гречески, а простаго гречес- 
каго языка вовсе не понимая, Гавріилъ поручилъ 
молодому эллинисту заняться сокращеннымъ пере- 
водомъ византійской исторіи, писанной на простомъ 
греческомъ языкѣ и выбранной изъ древнихъ визан- 
тійскихъ писателей (**). 

Съ какой любовью, по окончаніи этого труда, 
Мартыновъ принялся за другой переводъ. Архи- 
пастырь Евгеній, котораго онъ обожалъ и за его 
ученость, и за его прекрасную душу, просилъ пере- 
вести собственное его сочиненіе «О вѣротерпи- 
мости» на русскій языкъ. Оно было написано на 
простомъ греческомъ, приближенномъ къ эллин- 
скому нарѣчію. По окончаніи перевода, архипас- 



(*) Грамматика эта, впрочемъ, не была напечатана. 
(**) Какая была дальнѣйшая судьба этого перевода, — 
намъ неизвѣстно. 



_ 24 — 

тырь, не зная по русски, долго смотрѣлъ на руко- 
пись и отправилъ ее на разсмотрѣніе къ преосвя- 
щенному Иринею , который весьма лестно отозвался 
о трудѣ молодаго переводчика. 

Поощренный первыми опытами, онъ обратился 
къ книгопродавцамъ , съ предложеніемъ своихъ 
услугъ. «Тогдашніе издатели студентческими пере- 
водами не брезгали — пишетъ Мартыновъ — зная по 
опыту, что они дешевле всякихъ другихъ. Случа- 
лось и такъ, что переводъ дѣлалъ студентъ за какую 
нибудь ничтожную плату, а на заглавномъ листкѣ 
выставлялось имя какого нибудь извѣстнаго уже рос- 
сійскаго Клопштока и т. д.» Тогда всякій пишущій 
имѣлъ свое прилагательное, болѣе или менѣе гром- 
кое. Нашъ переводчикъ обратился къ Петру Ивано- 
вичу Богдановичу, который, въ то глухое и нена- 
дежное время для литературныхъ операцій, славился, 
какъ капиталистъ, издающій книги на собственномъ 
иждивеніи. Торгъ былъ заключенъ, и Мартыновъ 
перевелъ для него съ Францу зскаго: «Опытъ объ 
эпическомъ стихотворствѣ господина Волтера» и 
«Англійскія Письма». Для другаго книгопродавца, 
Миллера, онъ перевелъ «Любопытные разговоры въ 
царствѣ мертвыхъ», Литтлетона. 

Получивъ вознагражденіе за свои труды, онъ рас- 
порядился имъ, какъ настоящій поэтъ : купилъ на 
всѣ деньги книгъ. 

«Когда меня товарищи спрашивали — пишетъ 
Мартыновъ '— да гдѣ же твои субсидіи? «Книги у 
меня есть, важно отвѣчалъ я, съ гордостью указывая 



— 25 — 

груды русскихъ, Французскихъ, греческихъ и нѣ- 
мецкихъ изданій.» 

Независимо отъ этихъ успѣховъ, весьма важныхъ 
для скромнаго и небогатаго юноши, не имѣвшаго 
другихъ средствъ, Мартыновъ еще отличился на 
другомъ, совершенно новомъ поприщѣ. Начальство 
Александро-Невской Семинаріи учредило очереди 
для студентовъ, т. е. каждый студентъ долженъ 
былъ сказать проповѣдь своего сочиненія въ какой 
либо церкви. Это учрежденіе чрезвычайно поощряло 
молодыхъ людей отличиться передъ слушателями, 
какъ въ сочиненіи, такъ въ особенности въ умѣньи 
произнести поучен іе. 

«Въ сочиненіяхь нашихъ замѣтны были два глав- 
ные тона — пишетъ Мартыновъ — одни старались 
писать цвѣтно, плодовито, блистательно, другіе про- 
сто, коротко, глубокомысленно. Въ произношеніи 
также господствовали два тона: одни подражали теа- 
тральному, слѣдуя Яковлеву, другіе ближе подхо- 
дили въ произношеніи проповѣдей къ обыкновен- 
ному разговору. Я держался послѣднихъ тоновъ, и 
не безъ успѣха. Когда я сказалъ первую свою про- 
повѣдь, то по выходѣ изъ церкви пришли ко мнѣ въ 
покой всѣ товарищи поздравить меня. Сперанскій 
былъ впереди ихъ; онъ поцаловалъ меня въ голову 
и отдалъ мнѣ полную справедливость . Похвала ува- 
жаемаго всѣми товарища превосходитъ похвалу мало 
чтимаго учителя . » 

» Другой случай былъ гораздо лестнѣе для его са- 
молюбія. Одна изъ его проповѣдей начиналась слѣ- 
дующими словами: 

2 



— 26 — 

«Тако отличенный жребіемъ порокъ зачинаетъ 
гибель» и т. д. 

Несмотря на то, что она написана была нѣсколько 
отрывисто и темно, ее тотчасъ нослѣ обѣдни вы- 
просили у Мартынова, и она пошла по городу, по 
рукамъ. Скоро ей стали подражать. Однажды Мар- 
тыновъ былъ у архимандрита Анастасія, который 
извѣстенъ былъ, какъ лучшій проповѣдникъ. Тутъ- 
то было торжество для молодаго студента ! При го- 
стяхъ, громогласно, архимандритъ сказалъ, что у 
него есть списокъ съ его проповѣди, что онъ ее по- 
мнитъ наизустъ (въ доказательство чего онъ тот- 
часъ прочелъ изъ нея нѣсколько періодовъ), и что 
онъ не стыдится подражать ей. Конечно, похвала 
извѣстнаго проповѣдника была для него лестнѣе по- 
хвалы Сперанскаго, которую онъ приписывалъ не 
болѣе, какъ товарищеской снисходительности. Не- 
льзя не сознаться, что этотъ проповѣдникъ, сознаю- 
щейся съ такой благородной откровенностью, въ 
присутствіи всѣхъ, что онъ не стыдится подражать 
малозначущему студенту, и учитель греческаго язы- 
ка, Жуковъ, который, проэкзаменовавъ ученика, 
сознается, что ему, учителю, должно у него учить- 
ся, потомъ отказывается отъ своей каѳедры — лица 
стараго, добраго времени. Это дѣти той добродуш- 
ной и честной эпохи, которую мы знаемъ по однимъ 
только преданіямъ и разсказамъ нашихъ стариковъ. 

Между тѣмъ , курсъ ученія приближался къ 
концу. . 

«Въ одинъ день — разсказываемъ словами самого 
И. И. Мартынова — митрополитъ присылаетъ за 



— 27 — 

мною и объявляетъ мнѣ, что Императрицѣ угодно 
послать въ Голландію священника, который бы зналъ 
греческій языкъ, ибо тамъ есть греческое купече- 
ское общество. 

«— Хочешь ли ты ѣхать туда? спросилъ онъ ме- 
ня. — Жалованья будетъ тебѣ полторы тысячи руб- 
лей, мѣсто почетное, и въ чужихъ краяхъ побывать 
тебѣ не безполезно. 

«Счастливое сіе предложеніе принялъ я съ неска- 
занною благодарностью. Митрополитъ приказалъ 
мнѣ притти къ себѣ на другой день за письмомъ, съ 
которымъ я долженъ буду явиться къ оберъ-проку- 
рору Святѣйшаго Сѵнода Алексѣю Ивановичу Мус- 
сину-Пушкину (*) . Съ нетерпѣніемъ ожидалъ я сего 
дня. Я напередъ уже воображалъ себѣ всѣ выгоды 
отъ путешествія въ чужіе край, отъ занятія столь 
важнаго поста; на другой день поутру явился къ его 
высокопреосвященству и, получивъ письмо, отпра- 
вился къ оберъ-прокурору. Сей оберъ-прокуроръ, 
прочитавъ письмо, принялъ меня очень ласково, во- 
шелъ со мною въ ученый разговоръ и отпустилъ съ 
отвѣтомъ на письмо митрополита. Не знаю, что 
было писано въ отвѣтѣ; но митрополитъ, прочитавъ 
его, велѣлъ мнѣ пріискивать себѣ невѣсту и по прі- 
исканіи явиться къ нему. Имѣя весьма мало знако- 
мыхъ у себя, а особливо для такого случая, я бро- 
сился къ учителю Владимірскаго Народнаго Учили- 
ща, Зубареву, какъ женатому изъ моихъ знакомыхъ, 
и мы, въ тотъ же день, ночью, пустились въ Петер- 



(*) «Графство пожаловано ему послѣ.» Прим. Март. 



— 28 — 

гофъ смотрѣть невѣсту у знакомаго ему священ- 
ника. 

«Мы пріѣхали къ священнику въ часъ за полночь. 
Разумѣется, что всѣ спали. Зубаревъ, конечно, весь- 
ма былъ знакомъ, что осмѣлился такъ безпокоить 
духовную особу. Безъ дальнихъ околичностей, онъ 
объявилъ хозяину о причинѣ нашего пріѣзда. Не- 
вѣста, надобно знать, была не дочь, но родствен- 
ница священника. Зубаревъ, расхваливъ меня, какъ 
должно жениха, сказалъ о моемъ назначеніи, о жа- 
лованьѣ. Священникъ все это принялъ очень хоро- 
шо, только сказалъ, что невѣста уже сосватана. 

« — За кого? 

« — Назначенному изъ семинар истовъ же въ Дрез- 
денъ, Чудовскому. 

«Зубаревъ спрашиваетъ меня: кто такой Чудов- 
скій? Я, или лучше, самъ священникъ разсказалъ, 
что онъ изъ пѣвчихъ. 

« — Сколько ему назначается жалованья? 

« — Пятьсотъ рублей. 

« — А ему — смотря на меня — полторы тысячи 
рублей. Вы сами теперь видите, заключилъ Зуба- 
ревъ: — разницу между достоинствами жениховъ. 

«Сими и подобными симъ словами мой сватъ уго- 
ворилъ священника выдать родственницу свою за 
меня, хотя я еще и не видалъ ее. Священникъ, изви- 
няясь, что невѣста была больна горячкою, что не 
совсѣмъ еще выздоровѣла, и что теперь спитъ, раз- 
будилъ, однакожь, ее, — и невѣста вышла къ намъ. 
Я смотрѣлъ на нее глазами моего свата, и слѣды, 
оставшіеся послѣ горячки, для меня были непри- 



— 29 — 

мѣтны : я думалъ о Голландіи ; мнѣ нужна была не- 
вѣста; ее мнѣ хвалятъ. Священникъ преклонился на 
мою сторону, или на мои полторы тысячи рублей; 
самъ я молодъ: какъ не быть невѣстѣ для меня кра- 
савицей! Она мнѣ понравилась, и я ей не былъ про- 
тивень. Итакъ, невѣста найдена! Съ сею мыслью я 
возвратился въ Петербурга . 

«Поутру, на другой день, являюсь къ митропо- 
литу. Чудовскій уже тутъ. Вскорѣ выходитъ къ 
намъ его высокопреосвященство и обращаетъ рѣчь 
ко мнѣ : 

« — Нашелъ ли невѣсту? 

« — Нашелъ, ваше высокопреосвященство! 

«— Гдѣ? 

« — Въ ПетергоФѣ, у священника.... 

«Чудовскій, при сихъ словахъ, бросается митро- 
политу въ ноги, плачетъ и говоритъ, что это его 
невѣста, что она дала ему слово, и что онъ не от- 
станетъ отъ нея. — Достопочтеннѣйшій старецъ, 
разсмѣявшись, велѣлъ мнѣ разсказать, какъ я взду- 
малъ свататься на невѣстѣ, уже сосватанной; яраз- 
сказалъ, и старецъ, насмѣявшись вдоволь, сказалъ 
мнѣ: 

« — Ну, уступи ему; я тебѣ самъ найду невѣсту: 
въ Кронштатѣ есть молодая дѣвица, прекрасная. Я 
пошлю тебя посмотрѣть ее, а не понравится она, 
найдешь другую. 

«Слова сіи примирили насъ, соперниковъ. Я не 
сталъ домогаться поединкомъ рѣшить спорное наше 
дѣло, болѣе потому, что мнѣ некогда было и влю- 
биться въ смотрѣнную мною дѣвицу. Митрополитъ 



— 30 — 

благословилъ Чудовскаго на вступленіе съ нею въ 
бракъ; а мнѣ сказалъ, что пришлетъ за мною. 

«Проходить день — владыка не присылаетъ за 
мною; проходитъ другой — такимъ же образомъ. 
На третій день зовутъ меня. Я полетѣлъ къ его 
высокопреосвященству, въ близкой надеждѣ увидѣть 
кронштатскую невѣсту, — но встрѣченъ былъ отъ 
него сими словами : 

« — Знаешь ли что? Императрица перемѣнила 
свое намѣреніе въ посылкѣ бѣльца въ Голландію и 
велѣла назначить іеромонаха, по причинѣ мѣстнаго 
неудобства жить въ домѣ греческаго купеческаго 
общества семейному человѣку. Хочешь ли въ мона- 
хи? такъ поѣдешь въ Голландію?» 

Представьте себѣ положеніе Мартынова при та- 
комъ неожиданномъ вопросЖ Расшевелить често- 
любіе и страсти молодаго человѣка, отвлечь его отъ 
мирныхъ занятій, во время которыхъ онъ ни о чемъ 
больше не думалъ, кромѣ усовершенствованія себя 
въ наукахъ, предложить ему мѣсто, прекрасный 
случай для распространенія своихъ познаній, при- 
готовить его къ выходу въ свѣтъ — и отъ всего 
этого надо отказаться. 

Ему тогда всего было двадцать лѣтъ, и онъ долго 
не зналъ, что сказать, готовый, по своей пылкой на- 
турѣ, на все — или жениться на женщинѣ, совсѣмъ 
ему неизвѣстной, или сдѣлаться монахомъ, но лишь 
бы побывать въ чужихъ краяхъ, столь привлекатель- 
ныхъ для юнаго ума, жаждущаго обогатить себя по- 
лезными свѣдѣніями. Митрополитъ, понявъ внутрен- 
нюю борьбу молодаго человѣка, совѣтовалъ ему 



— 31 — 

успокоиться, пойти домой и обдумать все хоро- 
шенько. Желая, вѣроятно, окончательно вывести его 
изъ этого неопредѣленно мучит ел ьнаго состоянія, 
онъ прибавилъ, что совѣтуетъ ему лучше остаться 
въ Петербургѣ. «Я тебя не отдамъ вашему прео- 
священному, заключилъ онъ ласково : — послужи у 
меня, а послѣ получишь здѣсь лучшее священниче- 
ское мѣсто, если не захочешь идти въ монахи.» 



ГЛАВА II. 



Сѣтованія о потерянномъ счастги. — Отъѣздъ полтавскихъ 
товарищей. — Объясненіе съ Сперанскимъ. — Мысль о 
перемѣнѣ духовнаго званія. — Первый литературный де- 
бютъ. — Изданіе «С.-Петербургскаго Меркурія». — Хо- 
датайство преосвященнаго Евгенія. — ГраФъ Остерманъ. — 
Иностранная Коллегія. — Женитьба и изданіе журнала 
«Музы» — Переводы съ Французскаго. — Новое поприще. — 
М. Н. Муравьевъ. — ГраФъ П. В. Завадовскій. — По- 
двиги Мартынова. — Рѣчь въ Россійской Академіи. — 
Быстрое возвышеніе. — Открытіе Царскосельскаго Ли- 
цея. — Отставка. 

Итакъ, всѣ мечты Мартынова разрушились, и на- 
дежда побывать въ чужихъ краяхъ исчезла навсегда. 
Скоро въ Голландію былъ отправленъ монахъ, при- 
родный грекъ, находившійся іеромонахомъ при пре- 
освященномъ Евгеніи. Мартыновъ долго грустилъ о 
потерянномъ, по его мнѣнію, счаетія, но потомъ 



— 32 — 

снова принялся за прежнія занятія, тѣмъ болѣе, что 
приближался выпускной экзаменъ (*) . 

Кончивъ курсъ 1 , Мартыновъ остался въ Ал ександро- 
Невской Семинаріи, въ качествѣ учителя греческаго 
языка. Его удержалъ митрополитъ Гавріилъ, не хо- 
тѣвшій отпустить его въ Полтаву и предсказывавшій 
ему блестящую перспективу на духовномъ попри- 
щѣ, въ случаѣ, если онъ поступитъ въ монахи. То- 
варищи же Мартынова были отправлены обратно въ 
Полтаву. 

При прощаніи случилось обстоятельство, о кото- 
ромъ нельзя не упомянуть. Полтавскихъ товарищей 
Мартынова провожалъ, вмѣстѣ съ нимъ, до самой 
заставы и Михаилъ Михаил овичъ Сперанскій. «Про- 
щаясь съ ними — говоримъ словами самого Марты- 
нова — онъ сказалъ, что удивляется моей къ нему 
холодности, что всѣ товарищи любятъ его и къ нему 
привязаны, а во мнѣ одномъ онъ сомнѣвается, и про- 
силъ ихъ, чтобы хотя они его со мною сдружили. 
Эти слова удивили меня не мало. Я недумалъ, что- 
бы товарищъ, котораго я внутренно уважалъ, такъ 
занимался наружными знаками моего чувствованія 



(*) Послѣдствія показали , что счастіе Мартынова въ 
Голлаидіи было бы непродолжительно. Не болѣе, какъ 
черезъ три года послѣ этого, - въ Голландіи вспыхнула 
революція ; іеромонаха, посланнаго туда, раздраженная 
чернь чуть было не умертвила. Онъ вынужденъ былъ от- 
туда возвратиться. Невѣста же Мартынова , за которую 
онъ, по собственному его признанію, чуть было не вы- 
звалъ на поединокъ Чудовскаго, прожила въ Дрезденѣ съ 
его соперникомъ не болѣе трехъ лѣтъ: она умерла. 



— 33 — 

къ нему; я былъ гордъ, правда, но еще болѣе ро- 
бокъ и пугливъ.» Посредничество товарищей ока- 
залось излишнимъ: довольно было одной искры от- 
кровенности, одного теплаго слова, сказаннаго отъ 
души, чтобъ привлечь къ себѣ Мартынова навсегда. 
Дѣйствительно, онъ сначала чуждался Сперанскаго, 
который еще въ* школьничьемъ кружкѣ слылъ чело- 
вѣкомъ немаловажнымъ. Переводчикъ же классиковъ 
былъ отъ природы застѣнчивъ (онъ былъ всегда 
стыдливъ и краснѣлъ до самой своей смерти), лю- 
билъ уединяться и вообще не заискивалъ ничего ни 
у товарищей, ни у начальниковъ, отчего казался 
гордымъ и равнодушнымъ ко всѣмъ. Замѣчаніе Спе- 
ранскаго побѣдило отчасти робость, отчасти гор- 
дость Мартынова: съ этого времени онъ сдѣлался 
самымъ приверженнымъ другомъ его. Случай этотъ 
замѣчателенъ тѣмъ, что послѣ объясненія, которое 
произошло между ними, когда они обратно возвра- 
щались пѣшкомъ въ семинарію, они сошлись навсе- 
гда и оцѣнили другъ друга по достоинству. Къ со- 
жалѣнію, сколько мы ни рылись въ бумагахъ покой- 
наго, но не могли отыскать этого любопытнаго раз- 
говора, сдружившаго двухъ замѣчательныхъ людей. 
Изъ всего видно, что своимъ запискамъ и замѣт- 
камъ, касающимся его личности (хотя онѣ и по- 
дробны во многихъ отношеніяхъ) , Мартыновъ не 
придавалъ никакой цѣны и записывалъ ихъ соб- 
ственно для того, чтобъ когда нибудь припомнить 
свое прошедшее. Впрочемъ, мы будемъ еще имѣть 
случай говорить, какое дружественное расположеніе 



— 34- — 

къ Мартынову чувствовалъ Сперанскій, окруженный 
славою и извѣстностью. 

Сверхъ должности учителя греческаго языка, Мар- 
тыновъ вскорѣ иолучилъ ординарный классъ латин- 
ской грамматики, потомъ поэзіи и наконецъ рито- 
рики. Въ это же время митрополитъ Гавріилъ пору- 
чилъ ему перевести на греческій языкъ свое сочи- 
неніе : О церковныхъ обрядахъ (*) . 

Но, несмотря на всѣ эти занятія, на лестныя обѣ- 
щанія и поощренія, на предсказаніе ему хорошей 
карьеры, онъ сдѣлалъ неожиданный и крутой пово- 
ротъ въ своей жизни : выйти въ свѣтскую службу и 
выступить на литературное поприще — вотъ что 
его занимало и о чемъ онъ болѣе всего думалъ. Не 
довѣряя, впрочемъ, своимъ силамъ, онъ, осторожно 
и подъ великою тайною отъ другихъ, выбралъ изъ 
своихъ стихотворныхъ произведеній двѣ пьесы, по- 
казавшаяся ему, вѣроятно, лучшими: Къ бардамъ и 
Взоръ на протекшгя лѣта, и отправилъ ихъ къ 
Алек. Ив. Клушину и И. А. Крылову, издателямъ 
«С.-Петербургскаго Меркурія». При этомъ онъ на- 
писалъ имъ письмо, умоляя напечатать его стихи не 
иначе, какъ съ самою строгою и правдивою рецен- 
зіею; если же стихи окажутся того недостойными, 
то пусть они предадутъ ихъ забвенію. Въ этомъ же, 
1793 году, въ мартѣ мѣсяцѣ, къ несказанному удо- 
вольствію автора, оба стихотворенія онъ увидѣлъ 



(*) Послѣдствія этого перевода намъ неизвѣстны: но 
отрывки изъ него сохранились въ бумагахъ И. И. Мар- 
тынова. 



— 35 — 

напечатанными, съ критическими примѣчаніями. 
Прежде всего Клушинъ пишетъ: «Сочинителю сихъ 
стиховъ угодно, дабы они напечатаны были съ ре- 
цензіею. Мы исполняемъ его волю, но разсматривая 
безпристрастно.» (*) Рецензія эта, весьма лестная 
для молодаго стихотворца, достойна замѣчанія, какъ 
образецъ критики конца прошедшаго вѣка. Къ одно- 
му стиху изъ «Бардовъ» — 

Подъ яснымъ небосклоном* — 
сдѣлана слѣдующая замѣтка: «Слово, вновь произве- 
денное, прекрасное и музыкальное. Оно коротко 
изображаетъ горизонтъ, то мѣсто, гдѣ, кажется, 
склоняется небо. Желать должно, чтобы такъ произ- 
водили всѣ тѣ слова, въ которыхъ мы имѣемъ недо- 
статок!» . Кл.» (**) 
О стихахъ: 

«На мшистомъ сидя камнѣ, 
При чистомъ водоскатѣ, 
Или на дикомъ холмѣ.... » 

сказано: «Мнѣ кажется, что въ сихъ трехъ стихахъ 
и музыка прекрасная и мысли піитическія. Кл.» (***) 
Во второмъ стихотвореніи : Взоръ на протекшгя 
лтъта, поэтъ, обращаясь къ дитяти, говоритъ, что, 
ты не знаешь, что твои забавы — 

«Блаженства верхъ, начало зла!» 



(") (сС.-Петербургскій Меркурій» , ежемѣсячное изданіе 
Клушина и Крылова, мартъ, стр. 226. 
(**) Тамъ же, стр. 229. 
С**) Тамъ же, стр. 228. 



— 36 — 

*Это — восклицаетъ рецензентъ — мысль философэ 
и поэта! » Всѣ эти и имъ подобныя замѣчанія пока- 
зываютъ, разумѣется, только то, какъ легко было 
въ старину пріобрѣсть титло поэта. Но, съ другой 
стороны, нѣкоторыя замѣтки отличаются болынимъ 
здравомысліемъ и истинно-философскимъ взглядомъ. 
Мартыновъ въ этомъ же стихотвореніи говоритъ, 
что все преклоняется предъ корыстью, ей — 

«И мудрый жертвуетъ собой. » 

На это критикъ возражаетъ такъ: «Мудрымъ при- 
знаютъ того, по всеобщему умозаключенію, кого не 
ослѣпляютъ мечтательныя удовольствія, почести, чи- 
ны и корысть. Въ семъ послѣднемъ стихѣ сказано: 
И мудрый жертвуетъ собой. Слѣдовательно, сей 
мудрый не есть мудрый.» (*). Другая замѣтка кри- 
тика отзывается тою же серьезностью. Мартыновъ, 
обращаясь къ дитяти, говоритъ: 

«Я такъ же былъ, какъ ты, спокоенъ, 
Невиненъ, веселъ, безъ тоски: 
Но чуть лучъ разума удвоенъ, 
Прошли пріятные деньки. » 

На это Клушинъ возражаетъ такъ: «Здѣсь авторъ, 
кажется, разумѣетъ, что съ пріобрѣтеніемъ боль- 
шихъ познаній человѣкъ теряетъ свое блаженство и 
что невинность, удовольствія, спокойствіе и утѣхи 
есть жребій только дитяти. Всякій имѣетъ свою ло- 
гику ; но она должна быть всеобщая. Я полагаю че- 
довѣческое благо и совершенство въ познаніи вещей, 



(*) «С.-Петербург. Меркурін», мартъ, стр. 236. 



— 37 — 

въ просвѣщеніи его разума : дитя сего не объемлетъ; 
слѣдовательно, онъ не совершененъ. А какъ скоро 
не совершененъ, то не есть и счастливъ. Кл.» (*) 

Но, оставляя все это въ сторонѣ, скажемъ, что 
первый литературный шагъ Мартынова былъ для 
него лестенъ. Посланные имъ стихи ни въ какомъ 
случаѣ не могутъ идти въ параллель съ тѣми сти- 
хами, которые онъ писалъ собственно для себя впо- 
слѣдствіи; но, какъ бы то ни было, на нихъ обра- 
тили самое благосклонное вниманіе. Это тѣмъ болѣе 
для него было пріятно, что онъ первый изъ своихъ 
товарищей рѣшился выступить, по тогдашнему вы- 
ражение , на позорище въ печатпомъ нарлдѣ. 
Успѣхъ превзошелъ его ожиданія, и онъ поспѣшилъ 
познакомиться съ Клушинымъ и Крыловымъ. 

Черезъ полгода Клушинъ былъ отпущенъ въ чу- 
жіе край. Екатерина Великая пожертвовала ему на 
это путешествіе жалованье за пять лѣтъ впередъ по 
300 руб., всего 1,500. Осчастливленный поэтъ на- 
писалъ ей Благодарность, искреннюю и теплую, 
въ которой много патріотизма и возвышенной откро- 
венности чувствъ. Такъ, напримѣръ, въ одномъ мѣ- 
стѣ Императрица, являясь поэту, говоритъ: 

«Не тотъ великъ, кто на престо лѣ 
Какъ грозный истуканъ сидитъ, 
Но кто благодѣянья болѣ 
Въ своемъ величіи творитъ. » (**) 



(*) «С.-Петербург. Меркурій», мартъ, стр 233—234. 
(**) Тамъ же, ч. VI, мѣсяцъ ноябрь, стр. 91 — 92. 



— 38 — 

Съ отъѣздомъ Клушина и Крылова, который въ 
это время уѣхалъ въ деревню къ какому-то помѣ- 
щику, «С.-Петербургскій Меркурій» перешелъ въ 
завѣдываніе Мартынова. Счастіе его было неописан- 
ное, «ибо — замѣчаетъ Мартыновъ — до сего вре- 
мени я смотрѣлъ на наборщиковъ, какъ на важныхъ 
людей, причастныхъ литературѣ». Какъ полный хо- 
зяинъ, онъ печаталъ свои хорошія и дурныя стихо- 
творенія, свои переводы, прозу и восхищался тѣмъ, 
что можетъ печатать все свое, по собственному про- 
изволу, какъ поэтъ, выдержавшій строгую критику. 
Изъ числа переводовъ его въ эту раннюю эпоху до- 
стойны вниманія только развѣ Разсужденіе о г. По- 
пть и небольшой Гимнъ Клеанта, переведенный 
очень живой и хорошей прозой. Также принадле- 
житъ ему переводъ «О Сократѣ», изъ Вольтера, хотя 
и не означенъ его именемъ, такъ же, какъ и первый; 
но изъ бумагъ его очень ясно видно, что эти пере- 
воды принадлежатъ ему. Управленіе редакціею жур- 
нала было, впрочемъ, для него непродолжительно: 
въ декабрѣ того же 1793 года, въ послѣдней книжкѣ 
было объявлено: «Годъ Меркурія кончился и за от- 
лучкою издателей продолжаться не будетъ». 

Почему отлучка издателей была причиною пре- 
кращенія журнала и почему Мартыновъ, по примѣру 
послѣднихъ мѣсяцевъ, не продолжалъ его — неиз- 
вѣстно. Можетъ быть потому, что Крыловъ и въ мо- 
лодости не отличался большою энергіею , а безъ 
Клушина, который въ то время имѣлъ на него боль- 
шое вліяніе, онъ не хотѣлъ брать на себя тяжести 
срочнаго изданія. Впрочемъ, и то надобно вспо- 



— 39 — 

мнить, что въ объявленіи Крыловъ и Клушинъ прямо 
сказали: «Изданіе продолжится годъ непремѣнно. 
Обмануть публику, значитъ оскорблять нѣчто свя- 
щенное»^). Слѣдовательно, они сдержали свое сло- 
во, не обманули публики и успокоились. 

Но не успокоился нашъ временный издатель, без- 
прерывно жаждавшій деятельности. Попробовавъ 
свои силы на литературномъ поприщѣ, онъ присту- 
пилъ къ исполненію другаго плана, болѣе важнаго, 
отъ котораго зависѣла вся его будущность. Онъ дол- 
женъ былъ рѣшиться на одно : или надѣть монаше- 
ски! клобукъ, или выступить на другое поприще, 
хотя и скользкое, но соблазнительное и увлекатель- 
ное для того, кто чувствуетъ достаточно силы стать 
лицомъ къ лицу съ этой кипящей добромъ и зломъ 
жизнью. 

Но не такъ легко было это сдѣлать; препятствія 
были слишкомъ трудныя : митрополитъ ни за что не 
хотѣлъ выпустить его изъ духовнаго вѣдомства, ока- 
зывая ему, при всякомъ удобномъ случаѣ, свое благо- 
расположеніе. Въ такихъ обстоятельствахъ, Мар- 
тыновъ обратился къ старому своему покровителю, 
архипастырю Евгенію, котораго умолялъ ходатай- 
ствовать о немъ. Войдя въ положеніе молодаго че- 
ловѣка, преосвященный Евгеній поѣхалъ къ митро- 
политу . Съ замираніемъ сердца ожидалъ Мартыновъ 
его возвращенія; передъ самымъ его отъѣздомъ, 
Мартыновъ открылся ему, чтолюбитъ свою ученицу, 



(*) «С.-Петербургскій Меркурій» , предисловіе, стр. У 
и П. Спб. 1793. 



— 40 — 

которой даетъ уроки русскаго языка, и хочетъ на 
ней жениться. Добрый архипастырь улыбнулся и 
поспѣшилъ къ митрополиту. 

Ходатайству этого почтеннаго старца митрополитъ 
немогъ отказать : онъ очень уважалъ Евгенія и скоро 
благословилъ Мартынова на новый родъ службы. Но 
при этомъ онъ замѣтилъ, что отъ души желаетъ, 
чтобъ ему впослѣдствіи не пришлось раскаяваться, 
потому что, поступивъ въ монахи, онъ при его та- 
лантахъ и свѣдѣніяхъ, могъ бы достигнуть многаго. 
Но наставленія эти были сдѣланы уже поздно : обра- 
дованный юноша бросился къ преосвященному Ев- 
генію съ благодарностью за его ходатайство. 

Первыя попытки къотысканіюмѣста были для Мар- 
тынова самыя неудачныя. Въ простотѣ своей душев- 
ной, онъ думалъ, что на него будутъ смотрѣть, какъ 
на мужа, сочиненія котораго и переводы печатались 
въ извѣстномъ журналѣ, какъ на стихотворца и про- 
заика, какъ на знающаго нѣсколько новыхъ и древ- 
нихъ языковъ; но — увы! — на него смотрѣли, какъ 
на обыкновеннаго, ничего не значащаго, никѣмъ не 
представленнаго бѣднаго просителя. Положеніе его 
было ужасно, если вспомнить, что онъ былъ влюб- 
ленъ и думалъ жениться. Послѣ тщетныхъ поисковъ 
въ Заемномъ Банкѣ, гдѣ была вакансія и куда онъ 
думалъ определиться, Мартыновъ схватился нако- 
нецъ за послѣднюю надежду: проситься въ Коллегію 
Иностранныхъ Дѣлъ для переводовъ съ греческаго 
языка. Вся рекомендація его состояла въ одномъ ла- 
тинскомъ аттестатѣ, который выдалъ добрый архи- 



— 41 — 

пастырь Евгеній въ отличнѣйшемъ знаніи гречеека- 
го языка (*) . 

Написавъ просительное письмо, Мартыновъ от- 
правился къ вице-канцлеру графу Ивану Андрееви- 
чу Остер ману. Остерманъ жилъ тогда на дачѣ, что 
на седьмой верстѣ по Петергофской дорогѣ, и нашъ 
влюбленный юноша пустился къ нему, несмотря на 
дождь, изъ Невскаго Монастыря (гдѣ, до пріисканія 
мѣста, онъ еще жилъ) пѣшкомъ и въ башмакахъ. 

Остерманъ принялъ его ласково, разсмотрѣлъ его 
бумаги, въ числѣ которыхъ былъ и латинскій атте- 
стату данный Евгеніемъ, и замѣтилъ: «Вы знакомы 
съ преосвященнымъ Евгеніемъ? Это рекомендуетъ 
васъ: вы будете приняты.» Затѣмъ, какъ записано 

(*) Весьма любопытна исторія пріобрѣтенія этого атте- 
стата. Рѣшившись проситься въ Колдегію Иностранныхъ 
Дѣлъ , Мартыновъ открылся въ томъ преосвященному 
Евгенію и просилъ дать ему аттестатъ въ знаніи грече- 
скаго языка. Преосвященный отвѣчалъ, что онъ, по раз- 
говору Мартынова съ нимъ, по переводамъ съ греческаго 
на русскій и съ русскаго на греческій, заключаетъ, что 
Мартыновъ мастеръ своего дѣла, но не знаетъ, можетъ ли 
онъ сочинять на греческомъ языкѣ. Поэтому онъ ласково, 
но серьезно велѣлъ ему написать разсужденіе на слѣдую- 
щую тему. «Во всякое состояніе бываешь Божіе призва- 
ніе, а призванге это познается по внутреннему влеченгю 
къ такому, а не къ другому состоянію.» На другой день 
преосвященный еще спалъ, а Мартыновъ принесъ ему 
уже свое сочиненіе. Евгеній былъ въ такомъ восторгѣ 
отъ разсужденія, что сказалъ: «немногимъ и природнымъ 
грекамъ удастся такъ писать!» Во всемъ сочинен іи онъ, 
противъ идіотизма языка, нашелъ двѣ погрѣшности. Онъ 
тутъ же выдалъ ему аттестатъ и благословилъ на успѣхъ 
въ предпріятіи. 



_ 42 — 

у самого Мартынова, онъ благосклонно пожалъ ему 
руку и, обратившись къ своему секретарю, Вейде- 
мейеру, сказалъ: «отправьте его бумаги, куда слѣ- 
дуетъ, но прежде велите накормить его обѣдомъ.» 
«Вотъ что значитъ аттестатъ знаменитаго мужа! за- 
мѣчаетъ Мартыновъ. — Добрый вельможа и руку 
пожалъ , и накормилъ изрядно , и я съ охотой сѣлъ 
за вице-канцлерскіе соусы и жаркія.» 

Но, не взирая на этотъ счастливый походъ на ви- 
це-канцлерскую дачу, на радость Мартынова и его 
молоденькой невѣсты, предсказывавшей ему, что въ 
Коллегіи ожидаетъ его счастье, опредѣленіе, подъ 
различными предлогами, затянулось на нѣсколько 
мѣсяцевъ. Проходитъ мѣсяцъ, другой, третій чет- 
вертый, — а повѣстки объ опредѣленіи нѣтъ какъ 
нѣтъ! Это привело Мартынова въ крайнее уныніе. 
и онъ снова рѣшился сходить опять къ графу Остер- 
ману, чтобъ узнать о своей участи. Второе посѣще- 
ніе такъ интересно, что мы разскажемъ словами са- 
мого Мартынова: 

« — Что скажете, любезный другъ? былъ его 
(Остермана)вопросъ, какъ скоро япришелъ кънему. 

«Я разсказалъ ему о своемъ горѣ. 

« — Какъ ! съ удивленіемъ воскликнулъ онъ : — 
вы давно определены; а за то, что не кланялись 
оберъ-секретарю, опредѣлены не съ чиномъ пере- 
водчика, а съ чиномъ актуаріуса, и, притомъ, на 
сторублевое жалованье, не болѣе. 

«Я отвѣчалъ ему, что я почти всякій день навѣ- 
дывался къ оберъ-секретарю Н. В. Я — му и нако- 
нецъ онъ уволилъ меня отъ этого. 



— 43 — 

«Какъ бы то ни было, отвѣчалъ Остерманъ: — а 
дѣло уже сдѣлано. Утѣшьтесь — я самъ поступилъ 
въКоллегію студентомъ всего на сто рублей, и, при- 
томъ, есть и теперь переводчики въ Коллегіи, полу- 
чающіе меньше вашего оклада.» 

Скоро послѣ этого, именно 1-го января 1795 г., 
Мартыновъ былъ принятъ въ Коллегію, съ чинозіъ 
актуаріуса и съ жалованьемъ 130 руб. Но передъ 
поступленіемъ въ Коллегію надо было «явиться на 
экзаменъ къ статскому совѣтнику Дузѣ, греку про- 
стому, неученому, знающему только нынѣшній гре- 
ческій языкъ и порусски разумѣющему плохо. Этотъ 
весьма добрый человѣкъ сказалъ мнѣ, на новомъ 
греческомъ языкѣ, что послѣ аттестата, какой далъ 
мнѣ преосвященный Евгеній , онъ меня экзаменовать 
не смѣетъ и что, притомъ, онъ знаетъ только по ро- 
мейски. Мнѣ, однако, дали перевести рукописную 
купеческую книгу. Мѣстное нарѣчіе сей книги бы- 
ло самое грубое и варварское, какое только грече- 
скіе корабельщики могутъ употреблять ; но руко- 
пись я перевелъ безъ затруднение.» 

Отправясь къ своей невѣстѣ, Мартыновъ объ- 
явить ей, что ему назначали сто-тридцать рублей 
въ годъ, слѣдовательно свадьбу пока надо еще отло- 
жить на время, потому что ни у него, ни у ней ни- 
чего не было. Скоро, однако, доходы его умножи- 
лись, и совершенно случайнымъ образомъ. 

Одинъ частный домъ, отличавшійся необыкновен- 
нымъ радушіемъ и хлѣбосольствомъ, былъ сбор- 
нымъ пунктомъ для всѣхъ полтавскихъ дворянъ. 
Какъ малороссійскій урожденецъ, Мартыновъ бы- 



— т — 

валъ въ этомъ домѣ, гдѣ онъ видался съ своими зем- 
ляками. Здѣсь онъ познакомился съ дѣдушкою Фельд- 
маршала князя Паскевича-Эриванскаго. Любя очень 
нѣжно своего внука, воспитывавшагося тогда въ Па- 
жескомъ Корпусѣ, онъ просилъ Мартынова взять 
его подъ свой надзоръ и заниматься съ нимъ наука- 
ми, какія самъ знаетъ. Мартыновъ согласился на это 
съ удовольствіемъ и свидѣльствуетъ, что герой Эри- 
вани, имя котораго скоро сдѣлалось всѣмъ извѣстно, 
отлично занимался у него Французскимъ языкомъ, 
исторіею, геограФІею и сочиненіями на русскомъ 
языкѣ. Впослѣдствіи Фельдмаршалъ, граФЪ, князь, 
осыпанный почестями и орденами, онъ не забывалъ 
своего стараго учителя, переписывался сънимъ, ока- 
зывалъ самую благосклонную къ нему вниматель- 
ность и, послѣ смерти его, былъ вомногомъполезенъ 
его вдовѣ и дѣтямъ. Скоро число учениковъ Марты- 
нова увеличилось: когда стало извѣстно, что онъ 
живетъ въ сосѣдствѣ съ корпусомъ и что Паскевичъ 
ходитъ къ нему учиться, то къ нему не замедлили 
присоединиться и другіе. 

«По моимъ разчетамъ показалось — пишетъ Мар- 
тыновъ — что уже можно приступить къ свадьбѣ, 
и какъ моя квартира состояла въ одномъ покоѣ, 
впрочемъ, довольно болыпомъ, то я, занявъ у Г* 
десять рублей, заказалъ сдѣлать въ ней перегород- 
ку. Приготовясь такимъ образомъ жить не одинъ, 
я просилъ невѣсту и ея родственниковъ назначить 
день для обвѣнчанія насъ. Отъ вѣнца старики про- 
водили насъ на мою квартиру, гдѣ насъ встрѣтили 
съ хлѣбомъ и солью мои хозяева, уставивъ столъ 



— 45 — 

конФектами и винами также, а полъ окороками 
и другими съѣстными припасами въ корзинахъ.» 
Сколько простосердечія въ этихъ словахъ и какая 
бѣдная обстановка будущаго знаменитаго чѣловѣка, 
который женится , надѣясь только на свои труды ! 

Все это происходило въ томъ же, памятномъ для 
него 1795 г. , въ который онъ оставилъ духовное 
званіе, поступилъ въ Коллегію, женился и задумалъ 
издавать журналъ. 

Дѣйствительно, на другой же годъ, 1796, онъ 
приступилъ къ изданію журнала, подъ названіемъ: 
«Муза». Мартыновъ говоритъ, что въ его журналъ 
сообщали свои произведенія Державинъ, Сперанскій 
и другіе. Намъ очень интересно было знать, что имен- 
но принадлежите Сперанскому; но, къ сожалѣнію, 
всѣ наши поиски остались тщетными. Весь журналъ, 
вмѣсто подписки именъ сочинителей, испещренъ 
черточками, звѣздочками, всевозможными буквами 
русской азбуки, даже попадаются псевдонимы подъ 
цифрой 40 и т. д. Но изъ нѣкоторыхъ строкъ руко- 
писныхъ записокъ Мартынова (которыми мы пре- 
имущественно руководствовались при составленіи 
его біограФІи) можно догадаться, что стихотворенія, 
подписанныя буквою тъ, принадлежать , кажется, 
Сперанскому. Въ этомъ предположеніи насъ еще 
болѣе убѣждаетъ одно изъ стихотвореній , подписан- 
ное тою же буквою, гдѣ, по нашему мнѣнію, выка- 
зался личный взглядъ этого славнаго мужа. 

Стихотвореніе носитъ заглавіе «И мое счастіе», 
посвящено И. И. М. (вѣроятно, Ивану Ивановичу 
Мартынову), гдѣ авторъ говоритъ, что онъ порою 



— 46 — 

также бываетъ счастливъ, и онъ порою срываетъ 
цвѣты радостей , но вслѣдъ за этимъ признаніемъ 
перемѣняетъ тонъ, и вы слышите эти серьезный, 
важныя строки : 

«Въ трудахъ находишь ты веселье. 

И я люблю ихъ, милый мой ! 

Лѣнива праздность и бездѣлье 

Не подружилися со мной 

И, вѣрно, въ вѣкъ не подружатся. 
Вѣдь мы не въ златѣ рождены, 
Не талисманы намъ даны : 
Такъ намъ ли, другъ мой, съ ними знаться? 
Я должностью люблю заняться, 
И для меня въ ней скуки нѣтъ: 
Не смѣетъ скука быть съ трудами.» 

Какъ бы то ни было, впрочемъ, достовѣрно толь- 
ко то, что въ 1796 г. нашъ издатель познакомился 
съ Державинымъ. Вслѣдствіе этого или другихъ 
какихъ причинъ, въ «Музѣ» скоро появилась, безъ 
подписи: «Надпись къ портрету его превосходи- 
тельства Гаврила Романовича Державина » : 

«Се зришь Державина: исполненъ дара многа, 
Богатый чувствіемъ и пламенный пѣвецъ 
Стяжалъ парнасскихъ дѣвъ безсмертія вѣнецъ, 
Постигъ, изобразилъ Фелицу, Бога.» 

Журналъ Мартынова, «Муза», пошелъ недурно, 
судя по тогдашнему времени. Это видно отчасти 
изъ того, что въ концѣ книги и на отдѣльныхъ ли- 
стахъ печатались имена подписчиковъ, но, кромѣ 
того, извѣстно, что чисто-литературные журналы 
и альманахи находили и въ старину многихъ охот- 



— Ѵ7 — 

никовъ. Слѣдовательно, служба, учительство и из- 
даніе журнала доставили Мартынову кой-какія сред- 
ства къ существованію, и, вѣроятно, при его не- 
прихотливости, онъ былъ совершенно счастливъ съ 
своею женою, которую страстно любилъ втеченіе 
всей жизни. 

Изданіе «Музы» познакомило его не только со 
всѣми тогдашними писателями, но сдѣлало его из- 
вѣстнымъ даже при Дворѣ. Великая Княжна Алек- 
сандра Павловна удостоила большой чести издателя 
«Музы», помѣстивъ въ его журналѣ два свои пере- 
вода: а) Бодрость и благодѣянге одного крестья- 
нина (*) и в) Долгъ человѣчества (**). При первомъ 
переводѣ Мартыновъ сдѣлалъ слѣдующую замѣтку: 
«Какъ лестно было бы для меня объявить имя Особы, 
трудившейся въ переводѣ сей піесы! но.... скром- 
ность, когда ея требу ютъ, должна быть священнымъ 
для меня закон омъ . » Подъ вторымъ переводомъ вы- 
ставлена буква А. Вскорѣ Императрица Марія Ѳео- 
доровна изволила повелѣть предложить Мартынову 
мѣсто учителя русской словесности, исторіи и гео- 
граФІи въ Воспитательномъ Обществѣ Благородныхъ 
Дѣвицъ. Уволившись изъ Коллегіи Иностранныхъ 
Дѣлъ, онъ поступилъ туда 5 іюля 1797 г. По от- 
крыли училища Ордена Св. Екатерины, Импера- 
триц^ угодно было, чтобъ онъ и здѣсь преподавалъ 



С) См. «Муза», ежемѣсячное изданіе на 1796 г., III ч., 
мѣсяцъ іюль, стр. 24 — 25. Фактъ этотъ мы передаемъ на 
основании бумагъ покойнаго. 

(**) Тамъ же, мѣсяцъ сентябрь, стр. 187 — 188. 



— 48 — 

тѣ же предметы, куда онъ и опредѣленъ былъ 25 
мая 1798 г. 

Во время службы при этихъ заведеніяхъ , онъ про- 
изведенъ въ коллежскіе ассессоры, а въ 1800 г. въ 
надворные совѣтники. 

Но, кромѣ учебныхъ занятій, онъ находилъ время 
и для переводовъ. Мартыновъ пишетъ : «Государь 
Императоръ Алекс андръ I, бывшій тогда Наслѣд- 
никомъ, тайный совѣтникъ Павелъ Александровичъ 
Строгановъ и дѣйствительный камергеръ Новосиль- 
цовъ положили было издать на русскомъ языкѣ нѣ- 
сколькихъ иностранныхъ писателей по части поли- 
тической экономіи. По препорученію ихъ, впро- 
чемъ, заочному, за извѣстную плату, я и пере- 
велъ нѣсколько томовъ.» Переводы эти слѣдующіе: 
1) три части Стюарта: «КесЬегсЪез зиг ГЕсопотіе 
роііііолае», котораго разборъ, написанный Марты- 
новымъ, по ихъ же порученію, напечатанъ въ «С.- 
Петерб. Вѣстникѣ», 2) шесть частей «ВіЫіоіЪёдие 
(1е ГЬотще риЫідие, раг Сошіогсеі», и 3) «Есо- 
потіе роііііопіе, раг Ѵеггі», который также почти 
весь, по частямъ, напечатанъ въ «С.-Петербур- 
скомъ Вѣстникѣ». Стюартъ и Кондорсе, не знаемъ, 
по какимъ причинамъ, остались ненапечатанными. 

Друзья Мартынова, бывшіе свидѣтелями, какъ онъ 
проводилъ цѣлыя ночи въ занятіяхъ, кой-какъ убѣ- 
дили его, чтобъ онъ отказался отъ учительскаго 
мѣста при Обществѣ Благородныхъ Дѣвицъ. Онъ 
согласился; но, оставшись только при Институтѣ 
Ордена Св. Екатерины, онъ началъ жаловаться на 
свое бездѣйствіе и на то, что у него пропадаетъ 



— 49 — 

много времени, когда онъ чувству етъ, что могъ бы 
быть гдѣ нибудь полезнымъ. Не говоря никому ни 
слова, онъ опредѣлился въ Государственный Совѣтъ 
письмоводителемъ по духовному и гражданскому 
отдѣленію, въ 1801 г., 8 мая. Но несмотря на то, 
что кругъ его деятельности, такимъ образомъ, рас- 
ширился, онъ признавался, что это самое свободное 
и праздное время въ его жизни, и находилъ досугъ 
дѣлать переводы съ иностранныхъ языковъ. Изъ 
переводовъ этихъ онъ составилъ у себя огромный 
запасъ, печатая ихъ время отъ времени впродолже- 
ніе нѣсколькихъ лѣтъ. Исчислимъ здѣсь эти труды, 
чтобы показать, съ одной стороны, его неутомимую 
дѣятельность , — съ другой стороны, стоитъ еще 
упомянуть и потому, что нѣкоторые изъ этихъ пе- 
реводовъ очень хороши для того времени, по лег- 
кости и свободѣ языка. Вотъ они: 1) Приданое Сю- 
зеты, или записки г-жи Сеннетеръ (Спб. 1802), — 
записки, отъ которыхъ въ восторгѣ были наши ба- 
бушки и маменьки. Чувствительность и приличіе — 
главнѣйшія достоинства этого сочиненія. 2) Нѣжная 
поэма Шатобріана, подъ заглавіемъ: «Атала, или 
любовь двухъ дикихъ въ пустынѣ» (Спб. 1802). 
Это было самое модное произведете, «Парижскія 
Тайны» и «Вѣчный Жидъ» начала нынѣшняго сто- 
лѣтія, сочиненіе, о которомъ одна современница 
сказала: «ахъ! что бы мы дѣлали, несчастныя, безъ 
очаровательной Аталы ! » Это сантиментально-при- 
торное произведете, несмотря на то, что выдержало 
нѣсколько изданій въ переводѣ Мартынова, было, 
сверхъ того, переведено еще Владиміромъ Измай 

3 



— 50 — 

ловымъ. 3) «Письма объ Италіи», дю-Пати (первое 
изданіе было въ Спб., 1802, второе въ Москвѣ, 
1809 г.). По нашему мнѣнію, это лучшій переводъ 
Мартынова съ Французскаго языка, который онъ 
зналъ въ совершенствѣ, но не любилъ говорить на 
немъ, увѣряя, «что я никогда не сдѣлаюсь Француз- 
скимъ говоруномъ», — и, въ самомъ дѣлѣ, онъ обла- 
далъ весьма дурнымъ произношеніемъ. Письма эти 
были помѣщены въ Образцовыхъ Сочиненгяхъ — 
честь, которой удостоивались немногіе переводы. 
4) Сенъ-Жюльенъ (Спб., 1802), романъ Августа 
ЛаФОнтена — одно изъ тѣхъ произведеній, которыя 
были прежде въ такомъ ходу, читались и модными 
женщинами, и чиновниками, литераторами, и от- 
ставными секундъ и премьеръ-майорами. 5) Че- 
тыре части дня, поэма Цахарія, скучная, растяну- 
тая и витіеватая. Эту поэму Мартыновъ продалъ 
извѣстномуВ. А. Плавилыцикову. Для строгой хроно- 
логической точности слѣдуетъ замѣтить, что этотъ 
переводъ съ Французскаго сдѣланъ имъ по окончаніи 
«С.-Петербургскаго Меркурія», когда Мартыновъ 
изъ временнаго журналиста очутился вдругъ преж- 
нимъ учителемъ Семинаріи, мечтающимъ основать 
собственный журналъ. 6) Жанъ-Жака-Руссо (Спб., 
1801), котораго тогда называли попросту Иваномъ 
Яковлевичемъ Руссо. Переводъ очень недуренъ, 
хотя мѣстами темноватъ. 7) Его же Духъ, или из- 
бранный мысли Жанъ-Жака-Руссо (Спб., 1802 г.). 
8) Любопытные разговоры въ царствтъ мертвыхъ, 
Литтлетона. Разговоры эти нимало не любопытны 
и напоминаютъ подобные же имъ рутинные и ри- 



— 51 — 

торическіе разговоры въ царствѣ мертвыхъ: Суво- 
рова съ Харономъ, Фридриха Велгікаго со своими 
изрядными генералами: Кейтомъ и Шверингомъ, 
и тому подобное. Странно, какъ этотъ ложный и 
Фальшивый родъ литературныхъ произведеній могъ 
нравиться, считаться серьезнымъ и пораждать кучи 
подражаній, которьтя грѣшно назвать Фабрикаціями, 
если взять во вниманіе, какъ тщательно они обдѣ- 
ланы и обточены. Перечитывая всѣ эти словопренія, 
въ царствѣ мертвыхъ происходящая, невольно по- 
думаешь: не лучше ли было бы, еслибъ писались 
разговоры въ царствѣ живыхъ между какимъ нибудь 
почтеннымъ Честодумомъ иподъячимъ Взяткинымъ: 
все-таки здѣсь было бы меньше неестественнаго и, 
по крайней мѣрѣ, уцѣлѣла бы хоть одна черта изъ 
тогдашнихъ нравовъ, хоть одинъ типъ стараго вре- 
мени. 9) Англгйскгя письма, и 10) Опытъ объ эпи- 
ческомъ стихотворствтъ г-на Вольтера. О двухъ 
послѣднихъ переводахъ мы упоминаемъ для общаго 
обзора, хотя они сдѣланы гораздо ранѣе, во время 
студенчества Мартынова, по заказу книгопродав- 
цевъ. Литтлетонъ переведеиъ также по заказу и то- 
же во время студенчества. Собственно для Марты- 
нова, эти переводы были полезны тѣмъ, что онъ на- 
купилъ нужныхъ для себя книгъ и, сверхъ того, усо- 
вершенствовалъ себя во Французскомъ языкѣ, ко- 
торый изучилъ самоучкой. 11) Переписка Екате- 
рины Великой съ Вольтером^, переводъ весьма 
удовлетворительный въ отношеніи русскаго языка. 
Къ этому же времени относится и переводъ Лон- 
гина «О высокомъ», который, значительно выпра- 



— 52 — 

вленный и отдѣланный, вошелъ впослѣдствіи въ со- 
ставъ «Греческихъ Классиковъ » . Но этотъ переводъ 
не относится къ вышепоименованнымъ (*). Марты- 



(') Мы уже замѣтили, что, при вторичномъ переводѣ 

Лонгина, Мартыновъ руководствовался оксФОрдскимъ из- 

даніемъ, Вейске, которое онъ получилъ при слѣдующемъ 

письмѣ : 

Іюля 24 

Лондонъ. - 1821. 

Августа о 

«Милостивый государь Иванъ Ивановичъ! 

«Въ письмѣ моемъ, писаиномъ въ концѣ прошлаго года, 
просилъ я вашего позволенія въ знакъ моей благодарно- 
сти приелать къ вашему превосходительству недавно на- 
печатаннаго въ ОксФордѣ любезнаго вашего Лонгина, 
которагѳ отправивъ съ книгами ея сіятельства графини 
С. В., не сумнѣваюсь, что исправно получите и, надѣюсь, 
удостоите благопріятія, на что, впрочемъ, по даетъ благую 
надежду письмо, коего удостоили меня отъ 15 ч. про- 
шедшего Февраля. Мнѣ весьма пріятно будетъ, если сіе 
изданіе въ чемъ либо послужитъ къ пользѣ намѣреваемаго 
вами вторичнаго изданія вашего переводу. Ваше превос- 
ходительство, конечно, скоро примѣтить изволите, что и 
въ ОксФордѣ цхіапЛоцие Ьопиз йогтііаі Нотегиз, хотя то, 
что я разумѣю, вовсе не касается до исправности гречес- 
каго текста. Поручая себя продолжению лестнаго и дра- 
гоцѣннаго ко мнѣ благорасположенія, честь имѣю и проч. 
Протоіерей Яковъ Смирновъ.» 

Мартыновъ на это отвѣчалъ слѣдуюшимъ письмомъ (чер- 
новую копію мы отыскали въ бумагахъ): 

Спб. 4824 г. Септ. 
«Честнѣйшій отецъ протоіерей, 
Милостивый государь мой 
Яковъ Ивановичъ! 
«ОксФордскій Лонгинъ явился ко мнѣ отъ вашего высоко- 
преподобія. Поспѣшаю принести вамъ , достойнѣйшій 



— 53 — 

новъ сознается, что этими переводами онъ зани- 
мался собственно для того, чтобъ пополнить чѣмъ 
нибудь свое досужное время. 

Вотъ первые труды переводчика «Греческихъ 
Классиковъ». Изъ этого видно, что онъ заплатилъ 
обильную дань господствующему вкусу тогдашней 
публики. Но переводы эти хвалились, читались и рас- 
ходились ; многіе изъ нихъ выдержали по нѣскольку 
изданій, и публика не была такъ къ нимъ равно- 
душна, какъ, впослѣдствіи, къ важному и любимому 
его труду — къ переводу обожаемыхъ классиковъ. 

Мы дошли наконецъ до той эпохи въ жизни Мар- 
тынова, гдѣ онъ является въ полномъ блескѣ, на 
поприщѣ совершенно новомъ, трудномъ и высо- 
комъ, гдѣ умъ его и дѣятельность приложились къ 
настоящему и благороднѣйшему дѣлу. Достаточно 
указать только на его дѣла, чтобъ согласиться, что 
Мартынову нельзя отказать въ важной заслугѣ, какъ 



отецъ, искреннюю благодарность за такой великолѣпный 
подарокъ. Восхищаюсь и прекрасною бумагою, и бисер- 
нымъ шриФтомъ, и ирочнымъ переплетомъ, и богатствомъ 
примѣчаній на грека, а всего болѣе вашимъ ко мнѣ благо- 
расположеніемъ. Я не имѣлъ еще довольно времени, 
чтобъ сличить съ моимъ изданіемъ, однакожъ, съ иерваго 
взгляда замѣчаю, что вашь содержи гъ болѣе отрывковъ, 
разныхъ, до насъ не дошедшихъ, нежели мой Толлій, 
больше примѣчаній на текстъ и переводъ латинскій бли- 
же къ подлиннику. Вѣрите ли, честный отецъ, чѣмъ-то 
роднымъ повѣяло на мою душу, и Грецію вспомнилъ, ко- 
торую не видѣлъ! При новомъ изданіи воспользуюсь драго- 
дъынымъ подарком ь вашимъ.... и проч. 

«Иванъ Мартыновъ.» 



— 54- — 

человѣку, имѣвшему свое значеніе въ исторіи раз- 
витія отечественнаго просвѣщенія. 

На престолъ взошелъ Александръ I. Въ 1802 г., 
сентября 8, послѣдовалъ маниФестъ объ учрежденіи 
министерствъ. Прежняя система управленія слоня- 
лась новою. Лучшіе умы тогдашняго времени, побор- 
ники улучшенія и правды, были убѣждены, что кол- 
легиальная система, такъ давно знакомая Россіи, 
должна объ руку идти съ системою бюрократичес- 
кою, т. е. самая цѣль и значеніе мѣста должны были 
указать ту систему, которую слѣдовало примѣнить 
къ нему. Главное было уже сдѣлано, обсужено; те- 
перь начали думать о назначеніи министровъ, ихъ 
товарищей, директоровъ департаментовъ и канце- 
лярій. Государь присутствовалъ въ Комитетѣ Ми- 
нистровъ и дѣлалъ ихъ участниками въ образованіи 
новыхъ учрежденій. Назначенія дѣлались просто, 
безъ протекцій, но смотря по тому, кто обнаружи- 
валъ какія способности. Наконецъ дошло дѣло до 
назначенія директора по Министерству Народнаго 
Просвѣщенія, министромъ котораго былъ назначенъ 
граФъ Петръ Васильевичъ Завадовскій, человѣкъ 
просвѣщеннѣйшій и знаменитый, который ждетъ 
еще своего біограФа. Михаилъ Никитичъ Муравьевъ, 
товарищъ министра народнаго просвѣщенія, когда 
рѣчь зашла объ избраніи директора, подалъ голосъ 
въ пользу Мартынова, котораго онъ лично не зналъ, 
но много слышалъ объ его учености и отличныхъ 
дарованіяхъ. Мартыновъ жилъ тогда на наемной 
квартирѣ, по случаю перестройки дома Екатеринин- 
скаго Института, гдѣ онъ былъ въ качествѣ препо- 



— 55 — 

давателя русской словесности, исторіи и геограФІи. 
Получивъ извѣщеніе, онъ явился къ Муравьеву, не 
зная, за чѣмъ требуютъ его къ лицу, совершенно 
ему неизвѣстному. Разсказываемъ подлинными сло- 
вами самого Мартынова, записавшаго, къ счастью, 
главнѣйшія событія своей жизни самымъ подроб- 
нымъ образомъ: «Михаилъ Никитичъ объявилъ мнѣ 
волю Государя и спросилъ, желаю ли я принять на 
себя сію должность. Я сказалъ, что за счастіе по- 
ставлю такое ко мнѣ довѣріе; но, можетъ быть, я 
не имѣю нужныхъ для того познаній. Я знаю нѣко- 
торыя науки, греческій, латинскій, нѣмецкій и Фран- 
цузскій языки, впрочемъ на послѣднемъ объясняюсь 
худо, научась оному самоучкою.» «Государю и Ко- 
митету — сказалъ Муравьевъ — извѣстно, что та- 
кое вы знаете и чего не знаете. Намъ нужно то, 
что вы знаете; для того, чего не знаете, у васъ бу- 
дутъ помощники. Правительство надѣется имѣть въ 
васъ хорошаго начальника. Итакъ, согласны ли вы?» 
примолвилъ онъ, смотря мнѣ въ глаза, которые бы- 
ли уже наполнены доказательствами моего согласія; 
я только поклонился. Сказавъ мнѣ еще нѣсколько 
привѣтовъ, онъ велѣлъ мнѣ на другой же день при- 
везти къ нему всѣ мои изданія и переводы напеча- 
танные. «Мы поѣдемъ съ ними — сказалъ онъ — 
къ министру просвѣщенія, съ которымъ я васъ по- 
знакомлю.» Въ этотъ же день, какъ я былъ у Ми- 
хаила Никитича, немедленно отправился я извѣстить 
о семъ происшествіидобрагоСперанскаго(*). Всегда 

(*) Сперанскій былъ тогда начальникомъ Экспедиціи Ду- 
ховныхъ и Гражданскихъ Дѣлъ. 



— 56 — 

принимая участіе въ моемъ состояніи, онъ весьма 
сзму обрадовался.» 

На другой же день, нашъ скромный учитель и 
журналистъ, обремененный «Спб. Меркуріемъ», 
«Музою» и своими переводами, явился къ Муравье- 
ву. Первымъ словомъ Муравьева было, что отъ него 
тотчасъ ушелъ Михаилъ Михаиловичъ Сперанскій 
и рекомендовалъ своего бывшаго товарища самымъ 
лучшимъ образомъ. «Рекомендація не лишнее дѣло — 
замѣтилъ Муравьевъ — хотя ваши достоинства намъ 
извѣстны и безъ него.» Поступокъ Сперанскаго 
очень тронулъ Муравьева; впрочемъ, онъ не былъ 
имъ удивленъ, зная благодарную душу Сперанскаго 
и готовность его покровительствовать всѣмъ, болѣе 
или менѣе того достойнымъ, въ особенности ему, 
своему товарищу, съ которымъ былъ постоянно дру- 
женъ. 

Подали карету, и Муза, Меркурій, Лонгинъ и т. д. 
уложены въ нее; помѣстивъ туда также и творца 
ихъ, Муравьевъ, вмѣстѣ съ нимъ, поѣхалъ къ ми- 
нистру народнаго просвѣщенія, къ графу Петру 
Васильевичу Завадовскому. Представляя его мини- 
стру, Муравьевъ сказалъ, что привезенныя книги — 
произведенія пера будущаго его директора. 

Мартыновъ, какъ человѣкъ въ высшей степзии 
добросовѣстный, въ тотъ же день отыскалъ одного 
свѣдущаго практика и началъ у него учиться кан- 
целярскому делопроизводству. Но онъ былъ еще 
пока директоръ неутвержденный, и притомъ дирек- 
торъ безъ чиновниковъ. Слѣдовало, прежде всего, 
отыскивать чиновниковъ и выбиоать изъ нихъ до- 



— 57 — 

стойныхъ, которые, подобно своему начальнику, 
горѣли бы желаніемъ быть полезными возникающе- 
му учрежденію. На основаніи уполномочія графа 
Завадовскаго, Мартыновъ и занялся этимъ. Мало по 
малу къ нему начали являться чиновники сами, и, 
какъ не было еще штатовъ, то онъ ограничивался 
пока самымъ малымъ выборомъ. Поступающихъ 
онъ экзаменовалъ самымъ оригинальнымъ и корот- 
кимъ образомъ (*). Взглянувъ на физіономію при- 
шедшаго, онъ спрашивалъ: «Вы любите служить?» 
— Люблю, «И отечество любите?» — Люблю. «По- 
давайте прошеніе.» 

Наконецъ выданы были штаты министерствамъ. 
ГраФЪ Завадовскій, получивъ въ Комитетѣ Мини- 
стровъ штатъ своего министерства, отдалъ его Мар- 
тынову, сказавъ : «Теперь по штату сему помѣстите 
чиновниковъ наличныхъ и пріищите недостающихъ. » 
Но Мартыновъ, ничего еще не зная рѣшительнаго 
о себѣ и полагая, что по малому своему чину (онъ 
тогда былъ только надворнымъ совѣтникомъ) онъ не 
можетъ занять мѣста директорскаго (по другимъ ми- 
нистерствамъ на эти мѣста назначены были дѣй- 
ствительные статскіе и даже тайные совѣтники), 
счелъ необходимымъ спросить : кто же назначается 
директоромъ? «Какъ кто? — отвѣчалъ граФъ. — Вы 
директоръ. Теперь изберите чиновника, достойнаго 
занять одно изъ мѣстъ начальника отдѣленія; а на 
другое я уже имѣю въ виду чиновника.» 



(*) Сообщено Я. Г. 3 — мъ. 



— 58 — 

Мартыновъ дѣятельно приступилъ къ дѣлу и, со- 
образно со штатами, сталъ увеличивать число чи- 
новниковъ. 

Вскорѣ послѣ этого, 18)3 г . , января 24, послѣ- 
довалъ Высочайшій указъ объ утвержденіи Марты- 
нова директоромъ департамента; опредѣлены на- 
чальники отдѣленій, выбраны друтіе чиновники, и 
департаментъ образовался. Здѣсь кстати замѣтить, 
что вновь учрежденное министерство хотѣли сна- 
чала назвать просто — Министерствомъ Просвѣще- 
нія; но Мартыновъ подалъ свое мнѣніе: «такъ какъ 
цѣль вѣдомства заботиться о просвѣщеніи въ цѣломъ 
государствѣ, то не прилично ли будетъ назвать его 
Министерствомъ Народнаго Просвѣщенія?» Мнѣніе 
это было принято во вниманіе и одобрено Алексан- 
дромъ Благословеннымъ. — Черезъ годъ, именно 
1803 г., 16 января, Мартыновъ, по именному Вы- 
сочайшему повелѣнію, произведенъ въ коллежскіе 
совѣтники. 

Хотя министерство было уже образовано, но над- 
лежало приступить къ дальнѣйшимъ дѣйствіямъ. По 
Высочайше утвержденнымъ ПредварительнымъПра- 
виламъ народнаго просвѣщенія, слѣдовало присту- 
пить къ образованію университета въ С.-Петер- 
бургѣ. Рѣшили прежде учредить отдѣленіе универ- 
ситета, подъ названіемъ С.-Петербургскаго Педа- 
гогическаго Института, который былъ бы разсад- 
никомъ для проФессоровъ будущаго университета, 
для учителей гимназій и другихъ училищъ. Для 
этого, по Высочайшему повелѣнію, истребовано изъ 
разныхъ семинарій сто студентовъ и приглашены 



— 59 — 

для преподаванія лучшіе, какіе тогда были, профес- 
сора, и такимъ образомъ, полезнѣйшее изъ заведе- 
ній — С.-Петербургскій Педагогическій Институтъ 
образовался. 

Мартыновъ былъ тогда обремененъ дѣлами по 
званію директора; но бывшій тогда попечитель, дѣй- 
ствительный камергеръ Ник. Ник. Новосильцовъ, 
настоялъ, чтобы Мартыновъ читалъ эстетику, пред- 
полагая^ не безъ основанія, что это оживить вновь 
учрежденное заведеніе. Занятый дѣлами по званію 
директора, Мартыновъ, однако, согласился, и успѣхъ 
его лекцій превзошелъ всѣ ожиданія. Это для него 
было самое лучшее время: тридцати-трехъ лѣтъ, 
директоръ Департамента Народнаго Просвѣщенія, 
журналистъ и поэтъ, извѣстный переводчикъ, онъ 
выступилъ на университетскую каѳедру и читалъ 
предметъ новый, горячо имъ любимый, въ то время, 
когда еще никакихъ руководствъ не существовало 
по этому предмету на русскомъ языкѣ. Стеченіе 
слушателей было самое многочисленное: кресла, 
стулья, скамейки, обитые зеленымъ сукномъ, были 
наполнены слушателями ; многіе , за неимѣніемъ 
мѣстъ, толпились на корридорѣ и на окнахъ. На- 
чальство Института, обрадованное вниманіемъ къ 
краснорѣчивому профессору, устроило, для удоб- 
нѣйшаго помѣщенія слушателей, огромный залъ съ 
хорами въ зданіи Коллегіи. Полагали, что такъ какъ 
это устроено на большую руку, то многія мѣста 
окажутся пустыми и незанятыми — ■ ничуть не бы- 
вало: слушатели увеличивались. Попечитель, Н. Н. 
Новосильцовъ, былъ въ восторгѣ и шутя говор илъ: 



— 60 — 

«каковъ мой проФессоръ!» Мы знаемъ нѣкоторыхъ 
изъ этихъ многочиеленныхъ слушателей, уже ста- 
рыхъ и почтенныхъ, которые съ восторгомъ и те- 
перь говорятъ, какъ Мартыновъ заставлялъ трепе- 
тать сердца ихъ своимъ ровнымъ, гармоническимъ 
голосомъ. Впрочемъ, въ справедливости нашего по- 
казанія можно удостовѣриться также изъ наимено- 
ваннаго нами журнала: Шдззіаші ипіег Аіехапсіег 
<Іет І-іеп (*). Но весьма интересно знать, что го- 
ворилъ самъ нашъ скромный ораторъ объ этомъ 
совершенно неожиданномъ для него торжествѣ. Вотъ 
что онъ пишетъ: «Надлежало составлять записки для 
своихъ лекцій по иностраннымъ источникамъ: на 
русскомъ языкѣ сочиненій по эстетикѣ не было. 
Дѣло было довольно важное, тѣмъ болѣе, что слу- 
шать курсы наукъ въ семъ заведеніи позволено было 
кому угодно. Приготовясь на нѣсколько чтеній, я 
открылъ преподаваніе эстетики и, къ удивленію мо- 
ему, съ трудомъ пробрался до каѳедры сквозь толпу 
сидѣвшихъ и стоявшихъ не только въ классѣ, но и 
въ переднемъ покоѣ и на лѣстницѣ ожидавшихъ меня 
посѣтителей всякаго состоянія, возраста и чиновъ. 
Новость предмета, думалъ я, привлекла на первый 
урокъ столько слушателей; время ихъ поубавитъ. 
Но я ошибся въ заключеніи : почти всѣ они посто- 
янно посѣщали мои лекціи — доказательство, какъ 
охотно у насъ пользуются случаями для своего обра- 
зованія. » 

Съ іюня того же 1804 года къ прежнимъ заня- 
тіямъ Мартынова прибавилась должность ученаго 

С) Кн. V, 1804 г. 



— 61 — 

секретаря КонФеренціи Педагогическаго Института. 
Въ этомъ же году, 3 сентября, именнымъ Высочай- 
шимъ указомъ повелѣно ему быть правителемъ дѣлъ 
Главнаго Правленія Училищъ, съ оставленіемъ при 
прежнихъ должностяхъ. Кромѣ того, въ1803и1804 
гг., онъ былъ употребленъ правителемъ дѣлъ въ 
составленномъ, по Высочайшему повел ѣнію- (дан- 
ному 30 октября 1803 года господину министру про- 
свѣщенія) , комитетѣ для разсмотрѣнія проэкта князя 
Зубова объ учреждены губернскихъ военныхъ учи- 
лищъ. Для Мартынова тѣмъ болѣе было лестно это 
порученіе, что въ Коммиссіи присутствовалъ Госу- 
дарь Цесаревичъ, Великій Князь Константинъ Па- 
вловичу къ которому, по дѣламъ Коммиссіи, онъ 
относился непосредственно. На основаніи проэкта 
князя Зубова, Коммиссія начертала планъ воспита- 
нія для военныхъ училищъ. Планъ былъ удостоенъ 
Высочайшаго утвержденія и, на основаніи его, от- 
крытъ Совѣтъ о военныхъ училищахъ, въ который 
предсѣдательствующимъ назначенъ былъ Государь 
Цесаревичъ Константинъ Павловичъ, а правителемъ 
Канцеляріи Совѣта, съ оставленіемъ при прежнихъ 
должностяхъ, Мартыновъ, 5 апрѣля 1805 г. Между 
тѣмъ онъ неутомимо дѣйствовалъ какъ директоръ 
департамента, и министръ народнаго просвѣщенія, 
граФЪ Завадовскій, приблизилъ его къ себѣ и совѣ- 
товался съ нимъ обо всѣхъ дѣл ахъ. 

Уставы, въ начертаніи которыхъ Мартыновъ уча- 
ствовалъ по 1806 годъ, слѣдующіе: Дерптскаго, 
Московскаго, Казанскаго и Харьковскаго Универси- 
тетовъ, также Уставъ для Демидовскаго Высшихъ 



— 62 — 

Наукъ Училища. Для ясности и связи надобно знать, 
что первоначально эти уставы сочинены были та- 
кимъ образомъ: Дерптскій Университетъ, написавъ 
свой уставъ, отправилъ его въ С.-Петербургъ съ 
своими депутатами, съ профессорами Глинкою и 
Парротомъ, для совокупнаго разсмотрѣнія его съ 
Главнымъ Правленіемъ Училищъ. Уставы Москов- 
ская, Казанскаго и Харьковскаго Университетовъ 
были составлены попечителями этихъ университе- 
товъ; уставъ Ярославскаго Демидозскаго Высшихъ 
Наукъ Училища — жертвователемъ имущества на 
содержаніе этого заведенія, дѣйствительнымъ стат- 
скимъ совѣтникомъ Павломъ Григорьевичемъ Деми- 
довыми Но граФъ Петръ Васильевичъ Завадовскій, 
человѣкъ, безспорно, замѣчательный , просвѣщен- 
ный и дѣятельный, извѣстный еще при Екатеринѣ 
Великой, какъ отличный сочинитель государствен- 
ныхъ бумагъ и участникъ въ сочиненіи знаменитаго 
Ея Наказа, хотѣлъ, чтобъ честь сочиненія уставовъ 
принадлежала юному министерству, такъ какъ об- 
щественное мнѣніе возлагало самыя болыпія надежды 
на новое учрежденіе. Онъ занялся этимъ самъ съ 
своимъ директоромъ, не щадившимъ силъ для та- 
кого важнаго дѣла. 

Такимъ образомъ были начертаны уставы уни- 
верситетамъ и подвѣдомымъ имъ училищамъ. По 
числу университетовъ, существовавшихъ тогда въ 
Вильнѣ, Москвѣ и Дерптѣ и предположенныхъ вновь 
въ С.-Петербургѣ, Харьковѣ и Казани, устроены 
шесть учебныхъ, или университетскихъ округовъ; 
къ каждому изъ нихъ причислено по иѣсколько гу- 



— 63 — 

берній, существовавшія училища которыхъ надле- 
жало преобразовать по новому плану, учредить но- 
выя и каждый округъ подчинить особому попечи- 
телю. 

Правила для С. -Петербургского Педагогическаго 
Института, или для такъ называемой учительской 
гимназіи, писаны Мартыновымъ съ мнѣній, по уче- 
нымъ предметамъ, проФессоровъ этого института. 
Уставы для гимназій, уѣздныхъ и приходскихъ учи- 
лищъ составлены Мартыновымъ, кромѣ одного та- 
беля росписаній учебныхъ предметовъ, что пору- 
чено было члену Главнаго Правленія училищъ Н. 
И. Фусу. Уставъ для ценсуры книгъ написанъ весь 
Мартыновымъ и подписанъ министромъ и членами 
Главнаго Правленія Училищъ, почти безъ всякой 
перемѣны , и Высочайше утвержденъ 9-го іюля 
1834 года. Этого же года, 5-го ноября, Высочайше 
утверждены грамоты, уставы и штаты университе- 
товъ: Московскаго, Харьковскаго и Казанскаго; так- 
же уставъ другихъ учебныхъ заведеній, т. е. гим- 
назій, пансіоновъ, уѣздныхъ, приходскихъ и дру- 
гихъ названій училищъ. Кому не извѣстно, какія 
блистательныя этими уставами предоставлены права 
и преимущества всѣмъ университетамъ и подвѣдо- 
мымъ имъ училищамъ, и какіе плоды принесли вско- 
рѣ эти заведенія? 

Министръ народнаго просвѣщенія, граФъ Зава- 
довскій, такъ остался доволенъ своимъ директоромъ, 
что самъ, собственноручно, сочинилъ черновую за- 
писку о награжденіи его. Мартыновъ хранилъ эту 
записку до самой своей смерти, какъ залогъ вели- 



— 64 — 

кодушія и признательности къ нему славнаго мини- 
стра. Орденъ, полученный имъ по этому представ- 
ленію, былъ для него самымъ драгоцѣннымъ по. 
этимъ воспоминаніямъ. Вотъ она, эта записка, ко- 
торая можетъ показать образецъ слога нашего пер- 
ваго, по времени, министра: «Коллежскій Совѣтникъ 
Мартыновъ, Правитель дѣлъ ввѣреннаго мнѣ Депар- 
тамента и вмѣстѣ Канцеляріи Главнаго училищъ 
Правленія и Совѣта военныхъ училищъ, неся также 
должность ученаго Секретаря КонФеренціи Педаго- 
гическаго Института, отличается пространнымъ и 
неусыпнымъ своимъ трудомъ, участвуя въ начерта- 
ніи уставовъ всѣмъ вновь устрояемымъ учебнымъ 
заведеніямъ, во вниманіе на его необыкновеннѣйшіе 
труды и заслугу, убѣждаюсь ходатайствовать о все- 
милостивѣйшемъ награжденіи его знакомъ ордена 
св. Анны.» Орденъ св. Анны 2-го класса онъ полу- 
чилъ 1806 г., Февраля 3. Того же мѣсяца, 5 числа, 
онъ получилъ единовременное награжденіе 1,3)0 р. 
Дѣйствительно, Мартыновъ отличался, по мѣткому 
и справедливому выраженію Завадовскаго, простран- 
нымъ и неусыпнымъ трудомъ. Несмотря на всѣ свои 
должности, на важныя и трудиыя обязанности, онъ 
не только не охладѣвалъ въ своей любви къ литера- 
турѣ, но даже находилъ время заниматься ею и быть 
издателемъ замѣчательнаго журнала. «Сѣверный 
Вѣстникъ», выходившій ежемѣсячно втеченіе 1804 
и 1805 гг., замѣчателенъ, какъ по своей критикѣ, 
такъ, еще болѣе того, по своему серьезному на- 
правленію, которое удачно высказалось въ статьѣ, 
помѣщенной на первыхъ же страницахъ этого жур- 



— 65 — 

нала. «Познанія — говоритъ авторъ — суть, такъ 
сказать, магнить души, все къ себѣ привлекающій; 
они пробуждаютъ дремлющія и неизвѣстныя до сего 
по своимъ дѣйствіямъ силы оной; распространяют 
вліяніе свое на весь Физическій міръ; превращаютъ 
пустыни въ цвѣтущія долины и дикихъ людей въ 
чувствительныхъ и мягкосердыхъ.» «Сѣверн. Вѣст., 
ч. I. стр. 4.» II дѣйствительно, издатель старался, 
по мѣрѣ силъ, распространять эти познанія. Впро- 
чемъ, какъ объ этой статьѣ, такъ вообще о цѣломъ 
журналѣ, мы будемъ еще говорить подробно. Не 
желая прерывать біограФИческой нити разсказа, за- 
мѣтимъ, что изданіе «Сгъвернаго Вѣстника» шло 
объ руку съ государственною службою Мартынова: 
журналъ этотъ былъ живымъ истолкователемъ того, 
что занимало, волновало и что было близко душѣ 
этого ревнителя просвѣщенія. Прекративъ этотъ 
журналъ въ концѣ 1805 г., онъ тотчасъ приступилъ 
къ изданію новаго журнала: Лицеи. 

Вообще, кромѣ своихъ трудовъ на поприщѣ оте- 
чественнаго просвѣщенія, кромѣ занятій по званію 
директора департамента и профессора, ученаго се- 
кретаря конФеренціи Педагогическаго Института, 
правителя канцеляріи Совѣта о военныхъ училищахъ 
и правителя дѣлъ Главнаго Училищъ Правленія, онъ 
не забывал ь и литературы, часто говоря: «мнѣ, чи- 
новнику просвѣщенія, литература близка, ибо она 
также есть проводникъ къ народному воспитаиію». 
Убѣжденіе это и было причиною, почему онъ не 
чуждался литературнаго кружка, интересовался каж- 
дымъ новымъ сонетомъ, мадригал омъ, эпистолою, 



— 66 — 

серьезною статьею по части обожаемой имъ клас- 
сической литературы и древности и находилъ время 
бывать въ обществѣ Державина, Карамзина, Кры- 
лова, тогда еще малоизвѣстнаго, но съ которымъ онъ 
подружился со времени изданія «Меркурія», Батюш- 
кова, Жуковскаго и В. Нарѣжнаго, даровитаго родо- 
начальника русскаго романа. 

Батюшковъ и Нарѣжный были постоянные посѣ- 
тители Мартынова. Перваго онъ любилъ за его поэ- 
тически-восторженную любовь къ древне-греческо- 
му міру; а этого ужь одного было достаточно для 
Мартынова. Второй нравился ему своимъ юморомъ, 
веселымъ и рыцарски-безстрашнымъ характеромъ, 
что онъ обнаруживалъ довольно часто. Когда На- 
рѣжный имѣлъ большія непріятности по случаю одно- 
го изъ своихъ романовъ, въ которомъ его недобро- 
желатели видѣли каррикатурное будто бы изображе- 
ніе нѣкоторыхъ тогдашнихъ лицъ, его очень часто 
видѣли тогда у Мартынова, который, по нѣжности 
своей , старался сколько можно помочь бѣдному ро- 
манисту. Вообще Нарѣжный, единственный писа- 
тель, манера котораго нѣсколько отразилась въ про- 
изведеніяхъ Гоголя, никому не подражавшаго, нашъ 
Несторъ реальнаго направленія въ русской литера- 
турѣ, былъ лицомъ весьма темнымъ для своихъ со- 
временниковъ; поэтому вниманіе и покровительство 
Мартынова было для него важно, въ особенности въ 
то время, о которомъ мы говоримъ.... Но обратимся 
къ прерванному разсказу. 

Извѣстность Мартынова, какъ опытнаго и красно- 
рѣчиваго педагога, была такъ велика, что Импера- 



— 67 — 

трица Марія Ѳеодоровна, въ письмѣ чрезъ статсъ- 
секретаря Виламова , пригласила его принять надзоръ 
за учебною частію въ С.-Петербургскомъ Импера- 
торскомъ Воспитательномъ Домѣ. Виламовъ писалъ, 
что онъ никого не будетъ имѣть начальниковъ, кро- 
мѣ Ея Величества, къ которой будетъ относиться 
непосредственно. «Ея Величеству — пишетъ онъ — 
извѣстно , сколько вы заняты по Министерству На- 
роднаго Просвѣщенія; но Она увѣрена, что часть 
сія будетъ въ цвѣтущемъ состояніи, если вы только 
взглянете хотя два или одинъ разъ въ недѣлю.» 

Вслѣдствіе этого лестнаго предложенія, онъ и за- 
нимался 1807 и 1838 гг. въ этомъ заведеніи. Но, по 
усилившимся занятіямъ по министерству, онъ дол- 
женъ былъ отказаться отъ этой обязанности. Импе- 
ратрица, при самомъ благосклонномъ рескриптѣ, 
прислала ему брильянтовый перстень. 

Февраля 5-го 18)7 г. Мартыновъ былъ избранъ 
членомъ Россійской Академіи. При вступленіи сво- 
емъ онъ сказалъ замечательную рѣчь, въ которой 
выказалась вся любовь его къ родному слову и оте- 
честву. Рѣчь эта, какъ видно изъ самаго ея всту- 
пленія, была произнесена въ присутствіи Держави- 
на, Дмитревскаго, переводчика Делиля и многихъ 
другихъ. Прежде всего бросаются въ глаза первыя 
строки, исполненныя достоинства и уваженія къ 
предсѣдавшему обществу и къ самому себѣ. « По- 
чтен нѣйшему сословію Академіи угодно было удо- 
стоить меня принятія въ сюи сочлены. Однѣ заслуги 
должны бы таковою почестію быть увѣнчаны, но 
снисхожденіе умягчило для меня законъ ; и вѣсы 



— 68 — 

правосудна™ божества не рѣдко онымъ колеблются. 
Уже достоинъ принадлежать къ знаменитому сосло- 
вие вашему тотъ, на кого палъ выборъ.» Конецъ 
этой рѣчи въ особенности замѣчателенъ. Но, для 
лучшаго уразумѣнія его, просимъ вспомнить, что 
это происходило не задолго передъ великимъ 12 го- 
домъ, когда корсиканскій Ахиллъ разгуливалъ по 
Европѣ, какъ въ собственной палаткѣ, когда на без- 
молствовавшую тогда Россію смотрѣли, какъ на 
страну вѣчныхъ снѣговъ и медвѣдей. 

«Понынб еще — говорилъ Мартыновъ — рѣдкой ино- 
странецъ вѣритъ, что Россія не однимъ оруженіемъ до- 
стойна уваженія; лучтіе писатели наши или вовсе имъ не 
пзвѣстны , или извѣстны токмо по имени. Отчего же сіе 
происходить? Не говоря о другихъ причинахъ, къ числу 
оныхъ причесть можно и то, что мы сами худо печемся объ 
обогащеніи словесности и объ усовершенствованіи своего 
языка. Литераторы наши, большею частію, только перево- 
дятъ, и притомъ не всегда сноснымъ слогомъ, рѣдко пмѣ- 
ютъ терпѣніе повиноваться правиламъ здраваго вкуса и об- 
разцамъ, могущимъ руководить ихъ въ чистотѣ языка. От- 
сюда происходить, что иностранецъ, любопытствуя о про- 
пзведеніяхъ Словесности Россійской, слышитъ въ отвѣтъ 
гораздо больше о произведеніяхъ пноземныхъ, нежели под- 
линныхъ; а написанное Россіяниномъ часто бываетъ такъ 
незрѣло, такъ маловажно, что благоразуміе стыдится одо- 
брять оное иностранцу. На семъ-то основывается общее, 
обидное для первостатейныхъ писателей и истинныхъ лю- 
бителей слова и отечества заключеніе, что Россійская Сло- 
весность еще въ колыбели и потребны многія, многія уси- 
лія, дабы младенецъ сей поспорилъ съ питомцемъ музъ 
Британскихъ, Гальскпхъ и Германскихъ. По сему, не со- 



— 69 — 

ставляетъ ли священной обязанности каждаго члена сей 
Академіп то, чтобы, посредствомъ довѣрія своего, препят- 
ствовать жалкому распространенно дурныхъ сочиненій и пе- 
реводовъ, дабы заставить иностранца выгоднѣе думать о 
состояніи Словесности нашей? Предшествуя собственнымъ 
прпмѣромъ на семъ знаменитомъ пути , съ свѣтильникомъ 
основательной и мудрой критики, Академія, во всѣхъ ро- 
дахъ Словесности, не должна ли преследовать мнимыхъ пли 
дерзкихъ знатоковъ искусства и языка, и выводить на зре- 
лище только истинные таланты? Но къ обогащенію нашего 
языка есть преграда еще важнейшая : она состОитъ въ чрез- 
мерной привязанности къ языкамъ иностраннымъ. Въ са- 
момъ деле, не возможно взирать безъ прискорбія, до ка- 
кой степени простирается это прпстрастіе лучшей отрасли 
нашего отечества, особливо къ языку Французскому. Въ 
знатнейшихъ домахъ начинается воспптаніе съ сего языка. 
Будущій воинъ, судья, градоначальникъ, министръ сограж- 
данъ своихъ, — прежде приготовляется хорошо говорить 
съ Французомъ, нежели съ своимъ единоземцемъ ; обра- 
щаетъ чуждый языкъ въ природный, обременяетъ память 
не русскими выраженіямп , тогда, какъ разсудокъ его дол- 
женствовалъ бы возрастать умноженіемъ познанш и чув- 
ствованы, преданныхъ общественной пользе. Все обороты, 
все изгибы иностраннаго языка ему совершенно известны; 
между темъ, какъ самыя необходимый и общепринятый 
слова собственнаго своего языка кажутся ему странными, 
новоизобретенными, нестройными. Онъ стыдится произнести 
слово русское въ болыпомъ свете и даже съ друзьями все- 
гда говоритъ и пишетъ на иностранномъ языке; везде 
встречаетъ неудобства, когда объясняется на своемъ при- 
родномъ, и темъ еще тщеславится! Вступпвъ въ должность, 
везде находитъ затру диенія въ разуменіи делъ. Для него 
ни мало не ощутительны мелкіе , впрочемъ существеиней- 
шіе оттенки украшеній слова , которые выразить преиму- 



70 



щественно занимающемуся природнымъ языкомъ не стоитъ 
ни малаго труда. Отечественный языкъ для него не токмо 
чуждъ, но и несносенъ. Услуги Академіи были бы неоце- 
ненны, еслибы она вліяніемъ своимъ могла отличнѣйшую 
часть согражданъ своихъ обратить къ раченію болѣе о соб- 
ственномъ языкѣ, нежели иностранныхъ; ибо не токмо спо- 
собствовала бы тѣмъ къ обогащенію онаго красотами всѣхъ 
родовъ, но сдѣлала бы сильный и полезнѣйшій переворотъ 
въ образованіи нравственномъ. Извѣстио, сколь велико влія- 
ніе языковъ на нравы! Доказательство сего видимъ въ соб- 
ственномъ отечестве нашемъ. Вмѣсто твердости и правоты 
характера , Россиянину свойственнаго , въ воспитаннике 
Француза видимъ только изнѣженность , привязанность къ 
мелочамъ, легкомысліе, лживость, безпечность въ исполне- 
ны! должностей, хладнокровіе къ своимъ соотечественни- 
камъ, роднымъ, неполучившимъ моднаго воспитанія, лож- 
ное понятіе о просвѣщеніи. Всѣ пріемы въ обращеніи, всѣ 
наклонности, привычки, страсти, словомъ весь таковый 
гражданинъ Россіи становится гражданиномъ иностраннымъ. 
Истинный сынъ Отечества не можетъ безъ содраганія пред- 
ставить себѣ пагубнаго сего похищенія толикихъ сограж- 
данъ! Но что можетъ сдѣлать вліяніе Академіи противъ столь 
далеко распространившейся заразы? возразить кто нибудь. 
Сочлены! кому неизвестно, что одинъ человѣкъ не рѣдко 
производить важнѣйшіе перевороты? Академія можетъ про- 
тивопоставить свою любовь къ Отечеству, подобно прочимъ 
сынамъ онаго, приносящимъ на жертвенникъ его свое иму- 
щество и жизнь. Пусть сочиненія Академіи докажутъ всю 
пагубу воспитанія Французскаго ; пусть внушатъ они лю- 
бовь къ языку природному; пусть обратятъ вниманіе Рос- 
сіянъ на иностранцевъ , на самыхъ Французовъ, до какой 
степени они занимаются иностранными языками; одна не- 
обходимость застав ляетъ ихъ изъясняться на оныхъ тогда, 
когда имѣютъ дѣло съ иностранцами, и они ни мало не 



— 71 — 

стыдятся, если и не разумѣютъ ихъ. Пусть сочиненія Ака- 
деміи обратятъ на то вниманіе правительства; тогда рос- 
сійскій языкъ введенъ будетъ во всегдашнее и всеобщее 
употребленіе въ Отечествѣ нашемъ, при Дворѣ, во всемъ 
сословіи дворянъ. Мы не иностранный обезьяны, мы Рус- 
скіе граждане! Сочлены! при настоящихъ обстоятельствахъ, 
когда сердце каждаго Россиянина пылаетъ любовію къ Оте- 
честву и ненавистно къ народу, для всего свѣта тягост- 
ному, кажется настало къ тому самое благопріятное вре- 
мя. » (*) 

Какое дѣйствіе произвели эти энергическія и пла- 
менныя слова молодаго члена, только что ступившаго 
на порогъ Академіи — намъ неизвѣстно. Но мы на- 
рочно сдѣлали эти длинный выписки, потому что въ 
нихъ видны взглядъ и физіономія человѣка, котораго 
мы силимся изобразить , горячность и убѣжденіе 
этого честнаго и благороднаго сподвижника отече- 
ственнаго просвѣщенія. 

Кромѣ Россійской Академіи, университеты и уче- 
ныя общества не лишали его своего вниманія : ста- 
рѣйшій изъ нашихъ университетовъ, Московскій, 
почтилъ его званіемъ почетнаго своего члена, го- 
раздо ранѣе поступленія его въ Академію, въ 18 Н г. 
Бывшій Виленскій Университетъ избралъ его въ 
свои члены октября 17-го 1809 г. То же сдѣлалъ, въ 
1810 г., сентября 10, Харьковскій, а въ 1814 г., 
октября 21, Казанскій Университеты. Честь и слава 



{*) Рѣчь эта была произнесена въ Императорской Рос- 
сійской Академіи, марта 23-го 1807 г. Она, кажется, ни- 
гдѣ не была напечатана; но мы ее отыскали въ литера- 
турныхъ и дѣловыхъ бумагахъ покойнаго Ивана Ивано- 
вича Мартынова. 



— 72 — 

русскимъ университетамъ , сознавшимъ, что они 
были обязаны ему многими коренными и лучшими 
изъ своихъ постановленій! Въ этомъ же году и того 
же числа С.-Петербургское Вольное Экономическое 
Общество приняло его въ дѣйствительные свои чле- 
ны, а въ 1816 г., марта 24, Императорская Медико- 
Хирургическая Академія почтила его званіемъ по- 
четнаго своего члена. Но изъ всѣхъ этихъ ученыхъ 
учрежденій онъ приносилъ существенную пользу 
только Россійской Академіи и Вольному Экономиче- 
скому Обществу: первой — своимъ постояннымъ 
присутствіемъ и преимущественнымъ предъ дру- 
гими членами доставленіемъ словъ въ ея «Словарь» 
по разнымъ наукамъ, искусствамъ, ремесламъ и 
также сообщеніемъ словъ общеупотребительныхъ; 
Экономическому же Обществу — доставленіемъ сво- 
ихъ мнѣній, какихъ оно отъ него, какъ отъ дѣй- 
ствительнаго члена, требовало, и, еще болѣе того, 
своими сочиненіями по части ботаники, за которыя 
получены имъ въ разное время золотыя медали. — 
Объ этихъ трудахъ мы скажемъ въ своемъ мѣстѣ. 

Литературныя, учебныя и служебныя занятія Мар- 
тынова не оставались безъ награжденія. Такъ, въ 
1804 и 1805 годахъ, на изданіе журнала «Сѣверный 
Вѣстникъ » , онъ полу чалъ ежегодно отъ Монаршихъ 
щедротъ по три тысячи рублей, въ теченіе двух- 
годична™ существованія этого журнала. Въ 18)7 г., 
сентября 15, Императоръ Александръ пожал овалъ 
ему брильянтовый перстень за четырехлѣтнее обра- 
зова ніе студентовъ Педагогическаго Института. Въ 
этомъ же году, сентября 7, произведенъ онъ въ 



— 73 — 

статскіе совѣтники,въ 18^8 году награжденъ едино- 
временно 1,000 рублями; а въ 1809 г. Всемило- 
стивѣйше пожалована ему въ 12-ти-лѣтнее содержа- 
ніе аренда — награда весьма важная при его скуд- 
ныхъ тогдашнихъ обстоятельствахъ. 

Того же 1809 г. онъ былъ употребленъ дѣлопро- 
изводителемъ въ Комитетѣ, составленномъ для на- 
чертанія правилъ испытанія медицинскихъ чиновни- 
ковъ, потомъ былъ назначенъ предсѣдателемъ Ко- 
митета испытаній гражданскихъ чиновниковъ при 
С.-Петербургскомъ Педагоги ческомъ Институтѣ и 
надзирателемъ курсовъ , предписанныхъ указомъ 
августа 6 дня 18 9 г. Въ концѣ 18 л 9 и въ началѣ 
1810 г. Мартыновъ былъ дѣлопроизводителемъ въ 
Комитетѣ, учрежденномъ для уменьшенія расходовъ 
по всѣмъ министерствамъ и вѣдомствамъ на 1810 г.; 
въ 1811 г. произведенъ въ действительные статскіе 
совѣтники. 

Возвышеніе его шло быстро. Ему тогда было всего 
сорокъ лѣтъ. 

Въ 1811 г., октября 2-1, открытъ былъ Царско- 
сельскій Лицей, давшій намъ Пушкина, Дельвига и 
другихъ людей, отличившихся на другомъ поприщѣ. 
Мартыновъ и здѣсь принималъ самое дѣятельное 
участіе. 

Объ открытіи Лицея мы можемъ. сообщить нѣко- 
торыя подробности на основаніи словъ Мартынова, 
въ бумагахъ котораго мы отыскали, между прочимъ, 
цѣлую собственноручную его рукопись, подъ загла- 
віемъ : « Поѣздка въ Царское Село и въ Павловскъ 
1829 года». Увидѣвъ зданіе Лицея, нашъ благород- 

4 



— п — 

нѣйшій дѣятель, которому тогда было уже 58 лѣтъ, 
который жилъ тогда только одними литературными 
интересами, расчувствовался, вспомнилъ старину и 
написалъ слѣдующее: 

«Старики живутъ въ воспоминаніяхъ : воинъ лю- 
битъ разсказывать о походахъ своихъ , гражданинъ 
о мирныхъ дѣяніяхъ. Посему, живущіе въ настоя- 
щемъ, должны быть къ старикамъ снисходительны, 
если они бываютъ скучны своими разсказами. 

«Завидѣвъ зданіе Лицея, я тотчасъ привелъ себѣ 
на мысль всѣ хлопоты мои по сему заведенію, въ 
бытность мою директоромъ Департамента Народ- 
наго Просвѣщенія. Это время ужь прошло!... Бла- 
говоленіе безсмертнаго Александра, довѣренность 
ко мнѣ дѣятельнаго и просвѣщеннаго Министра 
Графа АлексѣяКириловичаРазумовскаго, давали мнѣ 
крылья успѣвать во всѣхъ должностяхъ и дѣланныхъ 
мнѣ порученіяхъ. Государю Императору благоугод- 
но было на мѣстѣ своего воспитанія оставить памят- 
никъ, приличный сему предмету. Что могло быть 
приличнѣе, какъ не учрежденіе воспитательнаго же 
заведенія? Его Величеству желательно было образо- 
вать въ Лицеѣ дѣтей знатнѣйшихъ дворянъ, для 
военной и гражданской службы, смотря по склонно- 
стямъ и способностямъ воспитанниковъ; для сего 
Его Величество йзволилъ начертать главнѣйшія ста- 
тьи постановленія сего заведенія и возложить на гра- 
фа А. К. Разумовскаго (бывшаго уже тогда Мини- 
стромъ Народнаго Просвѣщенія) — разсмотрѣть пер- 
воначальныя сіи статьи, сообразить съ существую- 
щими уже по части просвѣщенія постановленіями и 



— 75 — 

сдѣлать въ нихъ перемѣны и пополненія, для начер- 
танія постановленія Лицею. ГраФЪ Алексѣй Кирило- 
вичъ дѣло сіе поручилъ мнѣ; и существующее нынѣ 
постановленіе, разсмотрѣнное Министромъ, вскорѣ 
поднесено было Императору и удостоено Высочай- 
шаго Его утвержденія 19 Августа 1810 года. Не- 
медленно за симъ, постановленіе это включено въ 
Грамату, дарованную Лицею, переписано на вели- 
колѣпно по полямъ листовъ разрисованномъ перга- 
ментѣ, переплетено въ золотой глазетъ, съ сереб- 
рянными кистями и позолоченнымъ ковчег омъ для 
государственной печати. 

«Приготовленная такимъ образомъ Грамата под- 
несена къ Высочайшему подписанію, коею Грамата 
удостоена въ 22 д. Сентября 1811 года. — Между 
тѣмъ, какъ приготовлялась Грамата и отдѣлываемо 
было строеніе, принимаемы были воспитанники и, 
со всею строгостію, испытываны въ.познаніяхъ, 
требу емыхъ для вступленія въ Лицей, въ присут- 
ствие Министра, Директора Лицея, статскаго совѣт- 
ника Василія Малиновскаго, и моемъ, по предвари- 
тельномъ собраніи самимъ же Министромъ свѣдѣній 
о нравственныхъ качествахъ кандидатовъ. 

«По приготовленіи такимъ образомъ всего къ от- 
крыли) Лицея, оно совершилось Октября 20 дня 
1811 года, въ присутствіи Государя Императора, 
Государынь Императрицъ, Государя Цесаревича и 
Великаго Князя Константина Павловича, Ве- 
ликой Княжны Анны Павловны, первыхъ чиновъ 
Императорскаго Двора, гг. Министровъ, Членовъ 
Государственна™ Совѣта и многихъ другихъ особъ. 



— 76 — 

« Открытіе Лицея происходило слѣдующимъ обра- 
зомъ. По совершении, въ присутствіи Августѣйшей 
Императорской Фамиліи, въ придворной церкви Бо- 
жественной литургіи, духовенство, въ предшествіи 
придворныхъ пѣвчихъ, шло изъ церкви для освяще- 
нія зданія Лицея, въ сопровожденіи Императорской 
Фамиліи и всѣхъ вышеупомянутыхъ особъ; также 
чиновник овъ и воспитанниковъ Лицея. По окончаніи 
сего обряда, когда Ихъ Величества и Ихъ Высоче- 
ства изволили занять мѣста въ залѣ собранія, я имѣлъ 
счастіе изъ Граматы, которую, по обѣ стороны ме- 
ня, держали два адъюнктъ-проФессора, — прочесть 
вступленіе, главы объ устройствѣ и правахъ Лицея 
и заключеніе Граматы. Потомъ, Министръ Народ- 
наго Просвѣщенія, принявъ отъ меня Грамату, вру- 
чилъ оную Директору Лицея, для оставленія на все- 
гда въ семъ заведеніи. По принятіи Граматы, Ди- 
ректоръ Малиновскій произнесъ, сочиненную мною, 
приличную сему случаю рѣчь (*). За симъ секре- 



(*) Мы ее помѣщаемъ здѣсь, какъ собственность, при- 
надлежащую Мартынову, всѣмъ проФессорамъ и тогдаш- 
нимъ воспитанникамъ извѣстную, отысканную въ его бу- 
магахъ и собственной его рукой написанную: 

«Всемилостивѣйшій Государь! Въ семъ градѣ Прему- 
дрѣйшая изъ Монархинь, среди весеннихъ и лѣтнихъ кра- 
сотъ природы, иѣкогда назидала благоденствіе Россіи; въ 
семъ убѣжищѣ Ваше Величество поучались управлять 
судьбою народовъ, нынѣ подвластныхъ скипетру Вашему. 
И въ столь знаменитомъ обита.шщѣ отверзаете храмъ 
Наукъ для отличнѣйшаго юношества Вашей Державы. 

«Сколько убѣжденій въ превосходствѣ будущихъ успѣ- 
ховъ сего единствеинаго учрежденія! Малое число дѣтей, въ 



— 77 — 

тарь конФеренціи, проФессоръ Кашанскій, прочелъ 
списокъ учебнымъ и гражданскимъ чиновникамъ, 
опредѣленнымъ въ Лицей; потомъ списокъ воспи- 
танникам^ принятымъ въ оное. Каждый изъ чи- 
новниковъ и воспитанниковъ, по наименованіи его, 
представленъ былъ Государю Императору господи- 



дарованіяхъиблагоправіи испытанныхъ, какъ единое семей- 
ство, не представляетъ неудобствъ въ совершенномъ над- 
зорѣ за ихъ ученіемъ и поступками; благорастворенный 
воздухъ, укрѣпляя силы ихъ тѣлесныя , укрѣпитъ ду- 
шевныя въ величіи чувствованій и дѣяній; безмолвное 
уединеніе соберетъ и направитъ всѣ мысленныя способ- 
ности ихъ къ единой цѣли: къ познанію нравственнаго и 
Физическаго міра; а воспоминаніе о великой -въ Женахъ 
и о воспитаніи въ семъ мѣстѣ Августѣйщаго Внука Ея; 
нріосѣненіе сего храма наукъ Его покровительствомъ вос- 
крыляетъ младые таланты къ иріобрѣтенію славы истин- 
ныхъ сыновъ Отечества и вѣрныхъ служителей Престола 
Монаршаго. 

«Такъ, Всемилостивѣйшій Государь! попеченіемъ Ва- 
шего Величества здѣсь все соединено къ образованію для 
важнѣйшихъ государственныхъ должностей. Нѣтъ счаст- 
ливѣе настоящей участи его; нѣтъ лестнѣе будущего его 
пазначенія! 

«Но, не менѣе того, счастливы и мы, избранные къ ру- 
ководству онаго и воспитанію. Мы чувствуемъ важность 
правъ и преимуществъ, дарованныхъ Вашимъ Величест- 
вомъ сему заведенію и лицамъ, къ нему принадлежащимъ. 
Чувствуемъ ; но чѣмъ содѣлаться можемъ достойными 
оныхъ? Единое избраніе насъ къ подвигу образованія се- 
го юношества не служитъ еще въ томъ порукою. Мы 
потщимся каждую минуту жизни нашей, всѣ силы и спо- 
собности наши принести на пользу сего новаго вертогра- 
да, да Ваше Императорское Величество и все отечество 
возрадуются о плодахъ его.» 



/ — 78 — 

номъ Министромъ. По прочтеніи списковъ, адъ- 
юнктъ-прОФессоръ нравственныхъ наукъ, Куни- 
цынъ, читалъ воспитанникамъ наставленіе о цѣли и 
пользѣ ихъ воспитанія. Послѣ сего Государь Импе- 
раторъ со своею Императорскою Фамиліею и про- 
чими знаменитыми особами, изволили осматривать 
всѣ покои и присутствія своего удостоили обѣден- 
ный столъ воспитанниковъ. Въ это время, именно, 
когда Ихъ Величества пошли осматривать покои, 
Государь Цесаревичъ, будучи позади Император- 
ской Фамиліи, и неся на одной рукѣ шаль Великой 
Княжны Анны Павловны, другою, взявъ меня подъ 
руку, удостоилъ счастія идти со мною. Я уже ска- 
залъ, что старики живутъ въ воспоминаніяхъ, и по- 
тому и здѣсь надѣюсь заслужить извиненіе въ при- 
ведены части лестнѣйшаго для меня разговора съ 
Его Императорскимъ Высочествомъ. Разговоръ сей 
доказываетъ, сколь пріятно было Ему видѣть при 
открытіи Лицея дѣйствующимъ лицемъ и меня, под- 
чиненнаго Его Высочеству по Совѣту о военныхъ 
училищахъ. Взявъ меня подъ руку, Государь Цеса- 
ревичъ изволилъ съ особеннымъ удовольствіемъ ска- 
зать: «тывездѣ!» Послѣ молчаливаго моего на сіе 
поклона, Онъ изволилъ спросить: «Что ты здѣсь 
значишь?» Я отвѣчалъ, что Министру угодно было, 
чтобъ я, какъ директоръ департамента, прочелъ 
Грамату. 

« — А эти профессора откуда? 

« — Всѣ изъ Педагогическаго Института. 
* « — Всѣ твои? 

л Я опять отвѣчалъ благодарнымъ поклономъ. 



— 79 — 

« — Какъ зовутъ того, который читалъ разсужде- 
ніе? 

« — Куницынъ. 

« — Хорошо читалъ. 

« — Онъ былъ первый студентъ въ Недагогиче- 
скомъ Институтѣ. 

« — И Мой Талызинъ хорошъ. 

« — И онъ, Ваше Величество, былъ изъ отлич- 
ныхъ студентовъ. 

«Ученіе въ Лицеѣ началось на другой же день. 
Какъ по поставленію онаго положено черезъ каждые 
полугода производить воспитанникамъ испытаніе и 
притомъ сторонними лицами, то Министръ, испол- 
няя сіе правило во всей точности и вообще прилагая 
о семъ заведеніи особенное попеченіе, — посылалъ 
меня, не предувѣдомляя о томъ воспитанниковъ, для 
произведенія испытаній; я бралъ обыкновенно съ 
собою проФессоровъ Педагогическаго Института по 
тѣмъ наукамъ, кои преподавались въ семъ заведе- 
ніи. Сверхъ того, по волѣ же г. Министра, пріѣз- 
жалъ часто и неожиданно въ Лицей одинъ, и испы- 
тывалъ воспитанниковъ, въ чемъ былъ въ состояніи. 
Это былъ для меня вовсе сторонній трудъ, но я не 
только не скучалъ имъ, а еще занимался съ особен- 
ною охотою, имѣя въ виду хотя малую пользу вос- 
питанниковъ. Но къ чему ведутъ сіи воспоминанія, 
доказывающія одинъ только эгоизмъ?» 

Нѣтъ! упрекнуть въ эгоизмѣ такого человѣка 
грѣшно и неблагородно, того, который такъ тру- 
дился, любилъ и цѣнилъ выше всего въ яшзнй про- 
свѣщеніе, не щадилъ силъ и, при открытіи Лицея, 



— 80 — 

сказалъ: «сколько убѣжденій въ превосходствѣ успѣ- 
ховъ сего учрежденія!», и, какъ бы въ оправданіе 
этихъ словъ, Лицей далъ намъ Пушкина, красу и 
славу нашей національной гордости! Кромѣ того, 
нельзя не порадоваться, что вышеприведенныя стро- 
ки уцѣлѣли, потому что Мартыновъ никогда никому 
не сообщалъ о тозгъ, что онъ дѣлалъ; поэтому мно- 
гое изъ его жизни затеряно навсегда, многое не мо- 
жетъ войти въ біограФІю за неимѣніемъ подтверди- 
тельныхъ Фактовъ. Одинъ изъ прежнихъ свидѣте- 
лей, коротко знавшій Мартынова, съ умиленіемъ 
сказалъ: «Каждый день былъ подвигомъ для этого 
человѣка, и то, что онъ дѣлалъ, мы узнавали черезъ 
другихъ и по случаю, черезъ годъ, черезъ три, а 
большая часть стала извѣстна только послѣ его смер- 
ти». Убѣдиться въ справедливости сказаннаго мы 
еще будемъ имѣть случай. 

Послѣ открытія Царскосельскаго Лицея, для ко- 
тораго, какъ мы видѣли, Мартыновъ, по порученію 
министра графа А. К. Разумовскаго, написалъ по- 
становленіе, а для торжественнаго дня открытія при- 
готовилъ прекрасную рѣчь, — Мартыновъ, сверхъ 
своихъ должностей , былъ употребленъ, въ 1812 и 
1813 годахъ, дѣлопроизводителемъ въ Комитетѣ для 
начертанія правилъ испытанія гражданскихъ чинов- 
никовъ. Правила эти, представлениыя Комитету, 
были приняты безъ всякой перемѣны, подписаны 
членами и представлены въ Комитетъ Господъ Ми- 
нистровъ. Августа 25-го 1816 года онъ назначена 
былъ-дѣлопроизводителемъ въ Комитетъ для разсмо- 
трѣнія проэкта Устава Россійской Академіи. Въ 



— 81 — 

этомъ же году онъ былъ пожалованъ кавалерОхМъ 
ордена св. Владиміра 3-й степени. 

Съ окончаніемъ 1816 года блистательная служба 
Мартынова кончилась. Послѣ своей неутомимой и 
ретивой деятельности, онъ началъ чувствовать рас- 
пол оженіе къ занятіямъ болѣе мирнымъ, къ каби- 
нет но-ученымъ. Разстроенное здоровье, семейныя 
заботы и нѣкоторыя частныя огорченія заставили его 
искать отдыха и уединенія, гдѣ бы онъ, по мѣрѣ 
силъ, приносилъ пользу другимъ. 

Въ началѣ 1817 года онъ уволенъ изъ Педагоги- 
ческаго Института, съ оставленіемъ при немъ жа- 
лованья, какое онъ оттуда получалъ. Того же года, 
Февраля 17, онъ былъ уволенъ отъ должности ди- 
ректора Департамента Народнаго Просвѣщенія и 
правителя дѣлъ Главнаго Правленія Училищъ, съ 
Высочайшимъ повелѣніемъ быть ему членохмъ этого 
правленія и съ оставленіемъ при немъ жалованья 
директора, правителя дѣлъ Главнаго Правленія Учи- 
лищъ, казенной квартиры, дровъ и свѣчъ. Онъ про- 
стился съ прежними своими занятіями, съ своими 
подчиненными, любовью которыхъ гордился, и гово- 
рилъ, что онъ хочетъ одного: оставить по себѣ доб- 
рую память между сослуживцами. 

Мартыновъ еще разъ имѣлъ случай убѣдиться, 
какъ пріятно оставить по себѣ добрую память меж- 
ду тѣми, съ которыми проводишь жизнь и которыхъ 
образованіе ввѣряется нашему попеченію. Нѣкото- 
рые изъ признательныхъ учениковъ его, питомцы 
любимаго имъ Педагогическаго Института, окружи- 
ли его на улицѣ и выразили искреннюю признатель- 

4* 



— 82 — 

ность своему удаляющемуся покровителю и настав- 
нику. Разстроганый Мартыновъ поспѣшилъ уйти 
отъ нихъ и, прійдя домой, вспомнилъ въ кружку сво- 
его семейства и друзей другое время, когда онъ, 
бѣдный студентъ семинаріи, объявилъ своимъ уче- 
никамъ, что онъ оставляетъ ихъ и избираетъ новое 
поприще, и какъ ученики пришли прощаться съ нимъ 
и съ плачемъ поднесли ему рѣчи и стихи на этотъ 
случай. Первый изъ нихъ поуспѣхамъ, крошечный 
риторъ, бывшій потомъ хорошимъ проповѣдникомъ 
и оберъ-священникомъ, Г. М., выступилъ на сере- 
дину и тоненькимъ дѣтскимъ голосомъ продеклами- 
ровалъ : 

Удалился Аполлонъ! 

Музы невскія рыдайте; 

Вѣтръ унылый, тихо вѣя, 

Разнеси печальный гласъ.... и проч. 

— Но какъ я слабъ! сказалъ Мартыновъ, обра- 
щаясь къ своимъ друзьямъ : — воспоминая объ этихъ 
пышныхъ, мало заслуживаемыхъ, но усердныхъ вы- 
раженіяхъ, я и теперь не могу говорить объ этомъ 
равнодушно ! 

И, действительно, Мартыновъ зарыдалъ, какъ 
ребенокъ. Кстати замѣтимъ здѣсь ; онъ отличался 
страшной чувствительностью, но точно стыдился 
этого прекраснаго чувства ; называлъ себя плаксой 
и терпѣть не могъ, если кто либо напозшналъ ему 
о нѣжности его сердца : изъ-за одного этого можно 
было лишиться навсегда его хорошаго расположенія. 
Друзья его, въ числѣ которыхъ были проФессоры 



— 83 — 

Зембницкій и Теряевъ, зная, что онъ не любилъ 
распространяться о самомъ себв, никогда не каса- 
лись этого щекотливаго пункта. 

Итакъ, Мартыновъ распростился съ прежней 
своей жизнью и приготовлялся къ другой жизни, къ 
дѣламъ другаго рода. Но что о немъ, въ свое время, 
толковали, говорили и писали, когда онъ былъ ди- 
ректоромъ въ Министерствѣ Народнаго Просвѣще- 
нія, это доказывает ъ слѣдующій, одинъ изъ мно- 
гихъ, подобныхъ этому случаевъ. 

До вторженія Наполеона въ Россію, вся Европа 
занималась и интересовалась государствомъ, кото- 
рое одно, среди общихъ политическихъ потрясеній, 
покойно занималось своимъ внутреннимъ, великимъ 
преобразованіемъ, учреждало новые университеты, 
лицеи, институты, преобразовывало гимназіи и учи- 
лища, учреждало министерства, имѣло своихъ слав- 
ныхъ государственныхъ мужей, о талантахъ и зна- 
ніяхъ которыхъ ходили за границею самые разнорѣ- 
чивые слухи. Въ ту пору всякая печатная нелѣпость, 
всякая маленькая брошюрка, касающаяся Россіи, 
интересовали иностранцевъ. Поэтому нѣкто г. Мил- 
леръ, проФессоръ одного нѣмецкаго университета, 
служившій прежде въ Петербургѣ учителемъ нѣмец- 
каго языка, пустилъ одно изъ тѣхъ сочиненій, какія 
тогда были въ ходу, и описалъ всѣхъ тогдашнихъ 
министровъ, директоровъ и другихъ начальниковъ. 
Мартыновъ узналъ объ этомъ сочиненіи отъ дѣйств. 
ст. сов. Алек. Ив. Тургенева, который, прійдя къ 
нему, спросить, читалъ ли онъ и не знаетъ ли лич- 
но Миллера? 



— 84 — 

— Нѣтъ, отвѣчалъ ему спокойно Мартыновъ: — 
ни о сочиненіи, ни объ авторѣ ничего не слышалъ. 
Да въ чемъ же дѣло? 

— Дѣло въ томъ. отвѣчалъ Тургеневъ: — что 
этотъ Миллеръ почти обо всѣхъ отзывается худо, — 
одного тебя хвалитъ ! 

Эти слова нимало не польстили самолюбію Мар- 
тынова, который, доставъ книгу и прочитавъ въ ней 
похвалы себѣ, съ негодованіемъ воскликнулъ: 

— Преувеличеніе самое невѣжественное ! По немъ 
можно судить о справедливости прочаго, что сказано 
о другихъ! 



ГЛАВА III. 



Занятія ботаникою. — Сочиненія Мартынова по этой части. — 
Мысль объ изданіи « Греческпхъ Классиковъ » . — Письма 
Евгенія, митрополита кіевскаго, по этому поводу. — Пе- 
чатаніе «Классиковъ». — Равнодушіе переводчика къ от- 
сутствие подписчпковъ. — Одобреніе граФа Ник. Пет. Ру- 
мянцева. — Злополучная судьба «Классиковъ», наводненіе 
и - потеря всего состояиія. — Ходатайство Сперанскаго. — 
Наемная квартира п признательность бывшихъ ученп- 
ковъ. — Письмо отъ Сперанскаго и граФа Аракчеева. — 
Вознагражденіе, полученное отъ правительства. 

Уволясь отъ прежнихъ своихъ должностей, Мар- 
тыновъ имѣлъ много свободнаго времени и не заме- 
длилъ ііхмъ воспользоваться. Въ первый же годъ пос- 



— 85 — 

лѣ своего увольненія, въ 1817, онъ подалъ мысль 
учредить въ Петербургѣ Минералогическое Обще- 
ство. Составивъ, вмѣстѣ съ коллежскимъ совѣтни- 
комъ Панснеромъ и барономъ Фитингофомъ, поста- 
новленіе для предполагаемаго Общества, онъ пред- 
ставилъ его министру просвѣщенія, который и ис- 
ходатайствовалъ Высочайшее утвержденіе этому Об- 
ществу . 

Купивъ, на Васильевскомъ Острову, на часть де- 
негъ, полученныхъ съ пожалованной ему на двѣнад- 
цати-лѣтній срокъ аренды, деревянный домикъ объ 
одномъ этажѣ,съсадомъ и оранжереями, Мартыновъ 
посвятилъ себя садоводству и ботаникѣ. Онъ хло- 
поталъ болѣе всего о числѣ саженъ земли , не обра- 
щая никакого вниманія на строенія, съ цѣлью при- 
вести все въ порядокъ и устроить садикъ по своимъ 
видамъ. Здѣсь, въ этомъ скромномъ обиталищѣ, онъ 
старался, сколько возможно было при его сред- 
ствахъ, узнать все на дѣлѣ. Знакомые не узнавали 
его, съ удивленіемъ видя, что онъ почти не сидѣлъ 
въ комнатахъ и,съ заступомъ върукахъ,съ лейкою, 
съ кривымъ ножомъ, бѣгалъ по саду, окапывалъ де- 
ревья, разсуждалъ съ рабочими и торжественно увѣ- 
рялъ, что черезъ нѣсколько лѣтъ друзья не узнаютъ 
его садика. 

ссВотъ увидите — твердилъ онъ имъ — тутъ бу- 
дутъ бесѣдки, мостики, прудики а главное — отлич- 
нѣйшія деревья, цвѣты, хотя, можетъ быть, съ 
обильными латинскими надписями, но зато съ неме- 
нѣе обильными плодами. » 

Очевидцы намъ разсказывали, что много было за- 



— 86 — 

бавнаго въ этой Фантастической увѣренности хо- 
зяина, который копался и рылся въ землѣ по нѣ- 
скольку часовъ сряду. Но слова его, впрочемъ, не 
были Фантазіей : действительно, впослѣдствіи, люди 
совершенно незнакомые пріѣзжали любоваться сади- 
комъ и цвѣтами нашего ученаго садовода. 

Здѣсь-то, въ этомъ импровизированномъ саду, 
который, насчастіе хозяина, удался какъ нельзя луч- 
ше, Мартыновъ, занимаясь, по порученію Министер- 
ства Народнаго Просвѣщенія, изданіемъ для учи- 
лищъ, на латинскомъ, языкѣ, Персона: «Зупорзіз 
ріапіагшп Регзопіі (который былъ напечатанъ подъ 
именемъ: 8ресіез ріапіагит) , неожиданно на- 
палъ на другую, болѣе живую и практическую 
мысль. 

Существовавшіе тогда по ботаникѣ техническіе 
словари на иностранныхъ языкахъ по большей час- 
ти устарѣли, а на русскомъ языкѣ вовсе ихъ не бы- 
ло; поэтому, онъ приступилъ къ составленію «Тех- 
но-Ботаническаго Словаря». Для этого онъ выбралъ 
изъ Персона всѣ техническіе л^гинскіе термины, 
входящіе въ описаніе растеній и служащіе къ озна- 
ченію ихъ породъ, подробно объяснилъ и перевелъ 
ихъ на русскій языкъ. При пособіи Россійской Ака- 
деміи, онъ издалъ свой трудъ 1820 г. Этотъ «Тех- 
но-Ботаническій Словарь» былъ ключезіъ не только 
для желающихъ читать Персона, но и для другихъ 
извѣстныхъ тогда ботаническихъ системъ и сочи- 
неній. Въ это" же время онъ задумалъ издать сло- 
варь растеній, который содержалъ бы въ себѣ всѣ 
роды, подъ-роды, виды растеній, съ означеніемъ 



— 87 — 

ихъклассовъ, отечества, краски цвѣтовъ, продолже- 
нія жизни, и, увлекшись своимъ трудомъ, онъ до- 
велъ вчернѣ этотъ словарь до половины, т. е. до 
буквы Ъ. Но затрудненія, какія онъ встрѣчалъ на 
каждомъ шагу при переводѣ родовыхъ названій на 
русскій языкъ, латинскія и греческія наименованія 
растеній, переведенныя различнымъ образомъ у раз- 
личныхъ ботаниковъ нашихъ — самыхъ извѣстныхъ 
и лучшихъ въ тогдашнее время — Севергина, Со- 
болевскаго, Амбодика, Двигубскаго; введеніе, нако- 
нецъ, молодыми иностранными ботаниками новыхъ 
терминовъ по этой наукѣ, вѣчно развивающейся и 
животрепещущей, какъ и самая органическая жизнь, 
все, взятое вмѣстѣ, принудило Мартынова остано- 
виться на половинѣ труда своей огромной работы. 
Но, какъ бы въ вознагражденіе потеряннаго време- 
ни, онъ, впослѣдствіи, составилъ и напечаталъ дру- 
гой «Словарь родовыхъ именъ растеній» (Спб., 
1826 г.), по показаніямъ Штейделя и Персона. 

Въ означенномъ словарѣ онъ перевелъ на русскій 
языкъ каждое латинское названіе растенія, показалъ, 
изъ какого языка взято, какъ составлено, отчего на- 
звано тѣмъ или другимъ именемъ, какъ переведено 
на русскій языкъ и какимъ именно русскимъ бота- 
никомъ, сколько породъ каждаго растенія извѣстно 
по синопсису Персонову и къ какому классу отно- 
сится. Кромѣ того, при названіяхъ, данныхъ по име- 
намъ ботаниковъ и другихъ ученыхъ и извѣстныхъ 
людей, помѣщены коротенькія свѣдѣнія о томъ, чѣмъ 
они сдѣлались извѣстны и когда жили; а при наиме- 
нованіяхъ, занятыхъ отъ разныхъ город овъ, странъ 



— 88 — 

и проч., означено, гдѣ они находятся. Трудъ этотъ 
былъ тяжелый и упорный. Имена нѣкоторыхъ ра- 
стеши переведены Мартыновымъ съ латинскаго и 
греческаго очень мѣтко и оригинально; многія на- 
званія сочинены имъ въ первый разъ и до сихъ поръ 
остались въ наукѣ. 

Скудость въ руководствахъ на отечественномъ 
языкѣ по части ботаники, заставившая Мартынова, 
въ 1820 г., издать «Техно-Ботаническій Словарь», 
побудила его, 1821 г., составить сокращенное изло- 
женіе трехъ превосходнѣйшихъ тогда системъ къ 
познанію царства прозябаемаго : ТурнеФорта, Лин- 
нея и Жюсье. Книга эта вышла въ свѣтъ подъ на- 
званіемъ: «Три Ботаника». Передъ изложеніемъ 
каждой системы помѣщены свѣдѣнія о жизни ихъ 
основателя. Въ концѣ книги помѣщено начертанге 
ботаники, какого у насъ тогда не было и какое мо- 
гло бы сдѣлать честь и иностранному ученому. 

«Поле дарованіямъ открыто повсюду — писалъ 
Мартыновъ, объявляя публикѣ о выходѣ въ свѣтъ 
Трехъ Ботаниковъ. — Быть можетъ, и въ нашемъ 
отечествѣ таится гдѣ либо талантъ, которому стоитъ 
только указать путь и подкрѣпить его вниманіемъ 
правительства, чтобъ начертанге приведено было 
въ исполненіе. » 

Вотъ къ чему болѣе всего стремилась мысль на- 
шего уединившагося ученаго, жертвовавшаго своимъ 
здоровьемъ, чтобъ только своимъ трудомъ подать 
руку помощи какому нибудь бѣдному труженику, 
заброшенному въ отдаленный уголокъ Россій, си- 
ротливо блуждающему въ захолустной СФерѣ. Пало 



— 89 — 

ли благотворное сѣмя хоть на одну молодую, жаж- 
дущую познаній, душу, были ли полезны «Три Бо- 
таника» и словари хоть одному русскому юношѣ, 
не знающему языковъ — неизвѣстно; но таково, по 
крайней мѣрѣ, было желаніе ихъ безкорыстнаго 
автора. 

Окончивъ ботаническія занятія, Мартыног,ъ при- 
ступить къ труду, который поражаетъ своею гро- 
мадностью, — Т РУДУ, которымъ онъ достойнымъ 
образомъ заключилъ свою неутомимую дѣятельность. 
Мы говоримъ о переводѣ «Греческихъ Классиковъ», 
о переводѣ Эзопа, Каллимаха, Софоклэ, Гомера, Ге- 
родота, Лонгина, Пиндара и Анакреона. 

«Мнѣ казалось — шипеть Мартыновъ — что я 
неблагодаренъ буду противъ отечества, если, прі- 
обрѣвъ въ немъ свѣдѣнія въ эллинскомъ языкѣ и 
зная свой основательно, не воздамъ за его обо мнѣ 
попеченія. » 

Мысль эта не давала ему покою, и онъ объявилъ, 
что приступаетъ къ переводу и изданію «Грече- 
скихъ Классиковъ». Друзья Мартынова, зная огра- 
ниченное его состояніе, совѣтовали ему це предпри- 
нимать такого огромнаго труда, который, при равно- 
душіи тогдашней публики, могъ окончательно его 
раззорить. Но переводчикъ, увлеченный задуман- 
нымъ имъ планомъ, ничего не хотѣлъ слушать и 
прибавил ъ, что онъ намѣренъ издать своихъ обо- 
жаемыхъ классиковъ, сверхъ русскаго перевода, съ 
греческимъ текстомъ. 

Впрочемъ, желая показать, что онъ не мечтатель 
(въ чемъ его нерѣдко упрекали), и видя, что денеж- 



— 90 — 

ныя дѣла его, въ самомъ дѣлѣ, далеко не блистатель- 
ны, онъ отправился въ бывшую тогда Россійскую 
Академію. Взявъ подъ мышку одну изъ трагедій Со- 
фокла, только что имъ переведенную, онъ отпра- 
вился туда и, вѣроятно, читалъ съ болыпимъ оду- 
шевленіемъ. Дѣйствительно , Софоклъ понравился 
(къ сожалѣнію, мы не знаемъ, какую именно читалъ 
онъ трагедію), переводъ тоже хвалили и совѣтовали 
приступить къ изданію. 

Переводчикъ смѣло приступилъ къ исполненію 
своей мысли. Но когда вышла программа объ изда- 
ніи «Греческихъ Классиковъ», бывшая Россійская 
Академія подписалась только на восемь экземпляровъ. 
Въ такихъ обстоятельствахъ, сконфуженный изда- 
тель обратился къ Министерству Народнаго Про- 
свѣщенія, которое было велико душнѣе бывшей Ака- 
деміи и охотно подписалось на сто экземпляровъ, да 
кромѣ того подписались всѣ духовныя училища. 

Въ это же время, въ 1822 г., Мартыновъ полу- 
чилъ письмо отъ Евгенія Болховитинова, митропо- 
лита кіевскаго, извѣстнаго въ русской литературѣ 
по своимъ словарямъ и многимъ ученымъ статьямъ, 
разбросаннымъ въ разныхъ періодическихъ изда- 
ніяхъ прежняго времени. 

«Намѣреніе ваше — пишетъ Евгеній въ первомъ 
своемъ письмѣ — издавать греческихъ писателей 
весьма полезно. Я покорно прошу включить и меня 
въ число подписчиковъ на подлинникъ съ перево- 
домъ вашимъ. Дай Богъ, чтобъ вы успѣли созвать 
достаточное число охотниковъ. Греческихъ писате- 
лей у насъ всѣ давно уже научились величать, но 



— 91 — 

рѣдкіе научились читать. Въ чужихъ краяхъ, по 
крайней мѣрѣ, есть охотники собирать и такія кни- 
ги, коихъ они не читаютъ, а мы не можемъ похва- 
литься и такими любителями древнихъ.» (*) 

Надобно знать, что митрополитъ Евгеній не былъ 
лично знакомъ съ Мартыновымъ, что ясно видно изъ 
того же письма, съ котораго мы привели выписку. 
Поэтому слова такого извѣстнаго и почтеннаго му- 
жа, наблюдавшаго и знавшаго Россію лучше мно- 
гихъ тогдашнихъ свѣтскихъ писателей, — слова на 
счетъ отсутствія у насъ людей, любящихъ чтеніе, 
должны были грустно подѣйствовать на бѣднаго пе- 
реводчика. Вѣроятно, подъ вліяніемъ этого письма, 
онъ и написалъ прибавочное объявленіе объ изда- 
ніи «Греческихъ Классиковъ», которымъ думалъ 
подѣйствовать на самолюбіе своихъ современниковъ, 
расшевелить ихъ равнодушіе, пристыдить облѣнив- 
шихся людей, тупо и равнодушно взирающихъ на 
все окружающее ихъ. При этомъ, само собою разу- 
мѣется, изъ пылкой души его вырвалось нѣсколько 
горькихъ упрековъ тогдашнему читателю. Напеча- 
тавъ это объявленіе въ отдѣльныхъ листкахъ, онъ 
разослалъ его, куда слѣдуетъ, и одинъ экземпляръ 
отправилъ къ митрополиту Евгенію, отъ котораго 
получилъ слѣдующій отвѣтъ : (**) 



(*) Письмо это, также письма и отъ другихъ лицъ, ко- 
торый мы будемъ здѣсь приводить, въ подлиішикѣ нахо- 
дятся у К. И. М— ва. 

(**) Списано съ нравописаніемъ сочинителя. 



— 92 — 

«Милостивый Государь 
Иванъ Ивановичъ! 

«При почтенномъ писыѵіѣ вашего Превосходитель- 
ства отъ 26 Октября получилъ я прибавочное объ- 
явленіе объ изданіи Греческихъ Классиковъ. Жалѣю, 
что предчувствіе мое о нечувствительности нашихъ 
соотчичей къ изданію сему оправдывается. Но мо- 
жетъ быть тронутся вашимъ упрекомъ. Подписныя 
деньги я съ своей стороны пришлю по назначеыію 
вашему въ началѣ слѣдующаго года. Мнѣ кажется, 
естьлибы вы начали съ Прозаиковъ, и именно съ 
Геродота, повѣствующаго много и о нашихъ кра- 
яхъ, то больше отозвалося бы подпищиковъ. О Сти- 
хотворцахъ же Греческихъ обыкновенно думаютъ, 
что буквальные переводы ихъ карикатурны, а воль- 
ные невѣрны. Впрочемъ да будетъ во всемъ воля 
ваша. Съ моей стороны, призывая благословеніе Бо- 
~жіе на труды ваши, честь имѣю и проч. Кіевъ, 26 
Нояб., 4822 г.» 

Дѣйствительно, съ однимъ только этимъ благо- 
словеніемъ, Мартыновъ приступилъ къ своему изда- 
нію, потому что число подписчиковъ было самое не- 
значительное. Искренностью и сердечнымъ поощре- 
ніемъ отзываются письма Евгенія, который одинъ 
поддерживалъ его морально, говорилъ, что труды 
его оцѣнятъ потомки, «есть ли — прибавляетъ онъ — 
будут ь внимательнѣе насъ къ древнимъ образцамъ, 
то воздадутъ вамъ честь больше нашихъ современ- 
никовъ». Сочувствуя этому изданію и желая, чтобъ 
оно побольше разошлось въ публикѣ, митрополитъ 
Евгеаій настаивалъ, чтобъ Мартыновъ началъ съ 



— 93 — 

исторіи Геродота; но переводчикъ ужь не хотѣлъ 
перемѣнять разъ имъ принятаго и объявленнаго 
плана. «Да будетъ воля ваша въ тюрядкѣ изданія 
Греческихъ Классиковъ — пишетъ по этому случаю 
Евгеній — предлагалъ вамъ Геродота потому, что 
въ семъ отцѣ Исторіи самыя древнѣйшія свѣдѣнія и 
о нашихъ Русскихъ краяхъ. Въ проѣздъ мой къ 
Кіеву, бывши у Канцлера въ Гомелѣ, я видѣлъ у 
него въ листахъ Французскую недопечатанную еще 
въ Парижѣ книгу (не припомню автора) (*), заклю- 
чающую въ себѣ прелюбопытныя толкованія на Ге- 
родотово повѣствованіе о сѣверныхъ краяхъ. Авторъ 
весьма хорошо доказываетъ, что Геродотъ самымъ 
вѣрнѣйшимъ образомъ описалъ сіи край; поправ- 
ляетъ Ив. Потоцкаго и другихъ нашихъ писцовъ, 
заимствовавшихъ изъ Геродота сѣверныя повѣство- 
«анія, но не понявшихъ его текста. Съ такими-то 
примѣчаніями надобно быть и на Русскомъ языкѣ 
Геродоту; Нартова Нѣмецкій Геродотъ ни куда не 
годится.» 

Впрочемъ, перемѣнять планъ изданія классиковъ 
было уже поздно : объявленія разосланы, даже яви- 
лось десятка-три подписчиковъ, которые очень инте- 
ресовались знать о скорости выхода обѣщанныхъ 
книжекъ. Видно, русскій подписчикъ, съ первыхъ 
временъ существованія русской журналистики, от- 
личался недовѣрчивостью и всегдашнимъ желаніемъ 



(*) Авторъ, котораго архипастырь не припомнилъ, пи- 
шучи къ Мартынову^ извѣстный Французскій эллинистъ 
Гель (Ѳеіі). 



— 94 — 

видѣть лгщомъ покупаемый товаръ. Дѣлать было не- 
чего; можетъ быть, и выгоднѣе было бы начать съ 
Геродота, какъ совѣтовалъ Евгеній, который писалъ: 
«Иродота желалъ бы я видѣть скорѣе даже Одиссеи, 
ибо сія только забавна, а та наставительна». Но пе- 
реводчикъ, повторяемъ, держался уже своего плана 
и былъ совершенно равнодушенъ къ отсутствію под- 
писчиковъ, полагая, что они современемъ увеличатся. 
Справедливость требу етъ замѣтить, что, кромѣ 
митрополита Евгенія, ободрявшаго Мартынова во 
время тяжкаго его труда, нашъ знаменитый русскій 
меценатъ, граФъ Николай Петровичъ Румянцовъ, 
извѣстный своей любовью къ просвѣщенію и нау- 
камъ, издавшій такое множество книгъ на собствен- 
номъ иждивеніи, также поощрялъ Мартынова своимъ 
вниманіемъ, писалъ къ нему изъ Гомеля и лично бе- 
сѣдовалъ во время своего пребыванія въ здѣшней* 
столицѣ. Бывшій государственный канцлеръ хотѣлъ 
было издать на свой счетъ переводъ геродотовой 
исторіи, но нашъ переводчикъ съ гордостью ото- 
звался, что онъ уже печатается по подпискѣ въ чи- 
слѣ другихъ классиковъ. Вслѣдствіе этого, граФЪ 
Румянцовъ ограничился только предложеніемъ при- 
ложить къ переводу Мартынова геОграФическія кар- 
ты Французскаго издателя геродотовой исторіи, Ге- 
ля, хотѣлъ выгравировать въ Лондонѣ, съ русскимъ 
переводомъ геограФическихъ названій, на свой 
счетъ. Мартыновъ съ радостью согласился на пред- 
ложеніе благороднаго мецената, но тутъ же замѣ- 
тилъ государственному канцлеру, что барыши, ка- 
ше онъ получитъ отъ изданія Геродота, должны 



— 95 — 

быть раздѣлены пополамъ. ГраФъ разсмѣялся до 
слезъ и въ восторгѣ расцаловалъ Мартынова. 

— Разумѣется, разумѣется, барыши пополамъ, 
сказалъ онъ съ важностью, чтобъ не обидѣть про- 
стосердечнаго переводчика. 

Къ несчастію, вскорѣ послѣдовавшая затѣмъ 
смерть граФа Н. П. Румянцова остановила исполне- 
ніе этого прекраснаго намѣренія. Мартыновъ при- 
нужденъ былъ выгравировать на свой .счетъ одну 
только общую карту геродотовой геограФІи, заим- 
ствованную имъ изъ атласа Мальтъ-Брюнова. 

Итакъ, нашъ переводчикъ приступилъ къ своему 
изданію, но уже нѣсколько сокрушенный скудною 
подпискою. Волонтеровъ на его изданіе набралось 
мало. 

Изданіе классиковъ, по плану его, было располо- 
жено и впослѣдствіи издано въ слѣдующемъ порядкѣ: 
1) Басни Эзопа (ч. I); 2) Гимны Каллимаха (ч. II); 
3) Трагедіи Софокла: Эдипъ-Царь (ч. III), Эдипъ въ 
Колонтъ (ч. IV), Антигона (ч. У). Трахиніянки 
(ч. УІ), Аяксъ Неистовый "(ч. VII), Филоктетъ 
(ч. VIII), Электра (ч. IX); 4) Омирова Илгада (ч. 
X, XI, XII и XIII); 5) Одиссея, его же (ч. XIV, XV, 
XVI и XVII); Исторгя Иродота (ч. XVIII, XIX, 
XX, XXI и XXII) ; б) О высокомъ, Лонгина (ч. XXIII) ; 
7) Пиндаръ (ч. XXIV и XXV); 8) Анакреот (ч. 
XXVI). Но въ эту огромную программу «Грече- 
скихъ Классиковъ», добросовѣстно выполненную, 
несмотря на всѣ трудности и горестныя превратно- 
сти, постигшія этихъ стариковъ, вошли не всѣ гре- 
ческіе классики: оставались еще Ѳеокритъ, Плу- 



тархъ, КсеноФОнтъ и друг. Намѣревался ли нашъ 
переводчикъ перевести комедіи Аристофана, эти 
удивительныя произведенія греческой словесности, 
болѣе всего знакомящія съ частною и общественною 
жизнію грековъ, раскрывающія раны и язвы обще- 
ства, эти насмѣшливыя и ядовитыя произведенія, но 
исполненныя той высокой морали, которая дается 
только геніямъ, не гоняющимся за нею и, повиди- 
мому, вѣчно смѣющимся — неизвѣстно. Знаемъ 
только, что Мартыновъ обожалъ Аристофана и очень 
любилъ говорить о его комедіяхъ, придавая имъ глу- 
бокое и серьезное значеніе. Мы думаемъ, что труд- 
ности языка АристоФанова также не могли устра- 
шить нашего переводчика, знавшаго оттѣнки даже 
мѣстныхъ греческихъ нарѣчій. Въ большой тетради, 
сохранившейся вмѣстѣ съ другими его бумагами, подъ 
заглавіемъ: «Всячина; свое и чужое; словесность», 
находятся многія бѣглыя замѣтки Мартынова о Сер- 
ванте^, Шекспирѣ,Петраркѣ,Аріостѣ, Мольерѣ и о 
многихъ другихъ. Тутъ же мы находимъ слѣдующую 
маленькую замѣтку объ АристоФанѣ: «Дерзость 
Аристофана, которая не щадитъ никого: ни народа, 
ни демагоговъ, ни градоначальниковъ, ни филосо- 
фовъ, ни поэтовъ, можетъ изъясниться постановле- 
ніемъ аѳинскимъ : не запрещать никому говорить. 
Сатира же аристоФанова понятна по порчѣ обще- 
ственныхъ нравовъ. Можно ли было не казнить того, 
что достойно казненія? АристоФ'анъ и казнить, какъ 
нѣкій жрецъ бичуемаго народа. Св. Іоаннъ Злато- 
устъ, краснорѣчивѣйгаій отецъ церкви, находилъ 
удовольствіе заниматься АристоФаномъ, безъ вреда 



— 97 — 

для своихъ добродѣтелей.» Эти слова слишкомъ до- 
статочно показываютъ, какъ понималъ и вѣрно цѣ- 
нилъ греческаго комика нашъ переводчикъ, тогда 
какъ современники его, часто люди образованные и 
просвѣщенные, вопили противъ неблагопристойно- 
сти Аристофана. 

Слѣдуя хронологическому порядку, теперь намъ 
предстоитъ передать ту злополучную судьбу, кото- 
рой подвергся переводъ «Греческихъ Классиковъ», 
такъ какъ печальная исторія эта находится въ тѣс- 
ной связи съ жизнію самого переводчика. 

Какъ ни было мало число подписчиковъ, но Мар- 
тыновъ продолжалъ ревностно заниматься исправле- 
ніемъ и изданіемъ классиковъ въ теченіи всего 1823, 
равно и 1824 года, по ноябрь мѣсяцъ включи- 
тельно. 

Живя въ своемъ домикѣ на Васильевскомъ острову, 
онъ велъ жизнь тихую и уединенную, занимался ча- 
сто въ саду, восхищался своими оранжереями, и кро- 
мѣ классиковъ и своихъ цвѣтовъ, за которыми самъ 
ухаживалъ, поливалъ ихъ и лелѣялъ, — онъ въ то 
время ничѣмъ другимъ не интересовался. Это мир- 
ное, истинно поэтическое настроеніе, съ замѣтнымъ 
оттѣнкомъ невольной грусти, прекрасно высказалось 
въ слѣдующемъ его стихотвореніи, нигдѣ ненапе- 
чатанномъ, какъ и большая часть его задушевныхъ, 
и лучшихъ произведеній : 

«Съ природой сблизившись, хочу я съ нею жить; 
При солнцѣ, при лунѣ, въ дни ясны и туманны > 
Съ ней стану искренно, какъ съ другомъ говорить; 
Забуду шумгый свѣіъ, кечіы его, оСмаг.ы. 



— 98 — 

Довольно пожилъ я для прпзраковъ мірекнхъ; 

Теперь оставишь пхъ за крѣпкой сей оградой; 

Въ калитку впустимъ лишь родныхъ, друзей своихъ: 

Оки остались мнѣ единственной отрадой.... 

Друзей! Но много ль ихъ? Ревнуя правотѣ, 

Къ отечеству горя любовью пенритворной, 

Враговъ я пріобрѣлъ, въ сердечной нростотѣ. 

Кого взлелъялъ я и музамъ обручнлъ, 

Тотъ съ злобой на меня готовъ писать сатиру; 

Кочу я слабостей довольно въ жизнь проетилъ 

II наготу прнкрылъ, какъ безпомощну, спру, 

Тотъ въ слабостяхъ своихъ меня теперь винитъ! 

Прекрасно было все для Ѳирса, благородно, 

Все, что ни дѣлалъ я въ дни счастья моего, 

Теперь же глупо все, смѣпшо, ни съ чѣмъ несходно . 

Иной и преданъ мнъ за нисколько услугъ, 

Но духа времени и нартіи боится, 

II навѣщать меня ему ужь недосугъ: 

Иначе милости иль мѣста онъ лишится. 

Забудемъ же здѣсь все: безсовѣстиыхъ друзей, 

Педантовъ дураковъ, безграмотныхъ учепыхъ, 

Нравоучіітелыіыхъ, безжалостыыхъ вралей 

И покровителей наукъ, искусствъ мудреныхъ. 

Бѣлѣетъ снѣгъ вездѣ: потонешь въ немъ въ саду; 

Два мѣсяца валить и садъ мой засыпаетъ: 

Ужь не потопъ ли онъ, пли пну бѣду 

Разстаяньемъ свопмъ весною обѣщаетъ? 

Деревья голыя, покрыты льдомъ пруды, 

Чечотки, снигири, сороки п вороны 

Не заманятъ собой на тяжкіе труды. 

Природой даниыя мнѣ ль одолъть препоны? 

Для гаковыхъ трудовъ дождемся лучшпхъ дней. 

Межь тѣмъ, средь снѣжныхъ стънъ дорожками кривыми. 



— 99 — 

Съ отравою для крысъ, кезваныхъ сихъ гостей, 

Со сирыскомъ, съ лейкою и съ чувствами простыми, 

Въ теплицахъ стану я природу посѣщать. 

О, какъ и въ сихъ мѣстахъ обильна чудесами 

Сія вселенная — Богосозданна мать! 

Хоть держится она искусства здѣсь руками, 

Но мудрость, власть Творца гласитъ и тутъ она. 

Какая красота! О, нѣтъ, тотъ не живетъ, 

Безчувственъ тотъ, кого природа не прелыцаетъ ! » 

Далѣе слѣдуетъ самое подробное описаніе всѣхъ 
цвѣтовъ, находящихся въ его теплицѣ. Онъ съ лю- 
бовью относится къгвоздикѣ, къ златолисту, къ жа- 
смину и т. д. Въ выноскахъ каждый изъ цвѣтковъ 
означенъ по латинѣ, съ ботаническими замѣчаніями. 
Но не суждено было скромному любителю и знатоку 
цвѣтовъ дождаться лучшихъ дней, о которыхъ онъ 
упоминаетъ, не суждено ему было видѣть свои ми- 
лые цвѣты въ полной красѣ и свѣжести, при теп- 

лыхъ лучахъ весенняго солнца Надъ нимъ и его 

семействомъ обрушилось то несчастіе, которое ты- 
сячи людей оставило безъ крова, безъ имущества, 
безъ средствъ. Мы говоримъ о страшномъ наводив- 
ши, бывшемъ въ Петербургѣ 7 ноября 1824 г. 

Это наводненіе, вдохновившее Пушкина, такъ 
вѣрно и поэтически сказавшаго : 

«Нева вздувалась и ревѣла, 
Котломъ клокоча и клубясь — 
И вдругъ, какъ звѣрь, остервенясь, 
На городъ кинулась....» 

это наводненіе, поглотившее все имущество нашего 
переводчика, подробно описано имъ въ письмахъ къ 



— 100 — 

другу его П. А. Словцову (*), которому онъ, между 
прочимъ, пишетъ: «Ужасовъ же и страданій общихъ 
никакое перо описать не можетъ. Пзображеніе бѣд- 
ствій каждаго семейства могло бы составить особую 
драму или трагедію — одного, глав и го содержанія, 
но съ разнообразнѣйшими отличіями.» 

Благодаря письмамъ къ г. Словцову, черновые 
списки которы\ъ сохранились въ бумагахъ Марты- 
нова, мы можемъ разсказать, въ какой степени косну- 
лось общее бѣдствіе нашего переводчика. 

Вода начала прибывать въ восемь часовъ утра; 
но. привыкну въ къ подобнымъ явленіямъ, Марты- 
ковъ спокойно сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ и пере- 
водилъ пятую книгу Геродота. Историка этого онъ 
переводилъ съ изданія Швейгаейзера, которое до- 
сталъ отъ Мих. Мих. Сперанскаго. Сперанскій, 
впрочемъ, далъ ему съ условіемъ, чтобъ онъ, по 
окончаніи перевода, возвратилъ ему эту книгу. 

Вода увеличивалась. Но Мартыиовъ по прежнему 
не обращалъ на нее вниманія, весь углубясь въ Ге- 
родота. Вскорѣ, однакожь, равнодушіе его поколе- 
балось. Онъ замѣтилъ воду, уже разлившуюся въ 
одиннадцатой линіи, у стѣнъ своего дома, и про- 
биравшуюся къ нему на дворъ. Гостью эту онъ ви- 
дѣлъ два года тому назадъ и думалъ, что она пого- 
ститъ да и ѵйдетъ себѣ, безъ дальнѣйшаго безпо- 



(*) Петръ Андреевичъ Словцовъ извѣстенъ былъ въ 
крз'гу прежнихъ литераторовъ своими стихотвореніями: 
«Къ Сибири» и «Китайцамъ въ Петербургѣ». Кромѣ того, 
онъ издалъ два похвальный слова: «Царю Іоанну Василье- 
вичу» и «Пожарскому». 



— 101 — 

койства и вреда хозяину. Но вода все прибывала. 
Мартыновъ встревожился, собралъ вокругъ себя 
свое семейство и, къ крайнему огорченію своему, 
узналъ, что одинъ изъ его сыновей ушелъ изъ дому 
и не возвращался. Два инвалида, бывшіе въ услуженіи 
Мартынова, поймавъ плывшую лодку и побуждаемые 
частію человѣколюбіемъ , частію корыстолюбіемъ, 
пустились перевозить на ней людей, застигнутыхъ 
на дорогѣ водою. Мартыновъ кричалъ имъ изъ Фор- 
точки, чтобъ они не смѣли брать денегъ. Въ числѣ 
застигнутыхъ водою былъ и сынъ его, котораго 
инвалиды, занятые новымъ своимъ резіесломъ, не 
захватили, и онъ, спасаясь по мостикамъ, кой-какъ 
и съ болынимъ трудомъ добрелъ до квартиры сво- 
ихъ знакомыхъ, жившихъ неподалеку отъ дома его 
отца, гдѣ и оставался въ все время наводненія. Уви- 
дѣвъ сына здороваго и невредимаго, семейство успо- 
коилось. 

Скоро всѣ должны были перебраться наверхъ, въ 
мезонинъ, потому что вода начала проступать сквозь 
полъ, разлилась по кухнѣ, гостиной и кабинету. 
Оставнвъ въ мезонинѣ свою жену съ плачущею 
свитою, Мартыновъ побѣжалъ въ кабикетъ, чтобъ 
захватить что можно: взялъ Геродота, переводъ 
двухъ ненапечатаиныхъ еще трагедій Софоклэ, 
шесть послѣднихъ пѣсней «Иліады» и лексиконъГе- 
дериковъ, который онъ обыкновенно называлъ сво- 
имъ кормилъцемъ. Но первымъ его дѣломъ было 
схватить издан іе, принадлежавшее Сперанскому. Въ 
этомъ онъ успѣлъ; но каковъ былъ его ужасъ, ког- 
да, спустясь еще разъ внизъ, онъ увидѣлъ, что ко- 



— 102 — 

моды, столы, стулья, клавикорды, диваны и все, что 
по Физическимъ законамъ плавать можетъ, поплыло. 
Всѣ печи размыло, иныя обрушились. Библіотека, 
которую онъ собиралъ болѣе тридцати лѣтъ, со- 
ставленная большею частью изъ рѣдкихъ, дорогихъ 
и необходимыхъ для него книгъ , вся была затопле- 
на. Мартыновъ пишетъ П. А. Словцову, что онъ 
плакалъ, какъ ребенокъ, видя, какъ его любимые 
авторы, латинскіе, греческіе и другіе, дорогіе фо- 
ліанты, скомканные и размытые, преспокойно уплы- 
вали себѣ черезъ окно, давно разбитое, на улицу. 
Тѣмъ болѣе его это тревожило, что въ числѣ книгъ 
были и чужія, нѣсколько изданій, принадлежавшихъ 
Сперанскому. 

«Глобусы мои — пишетъ онъ — болыніе и малые, 
опрокинутые внизъ, служили эмблемою преставле- 
нія свѣта; оттиски и слѣпки медалей, картины, гео- 
граФическія карты и другіе чертежи, — словомъ, все 
тлѣнное и сокрушимое — приближено къ истлѣнію 
или сокрушено.» 

«Уже прошло гораздо болѣе двухъ часовъ, про- 
шло за три — продолжаетъ онъ — но вода все при- 
бываетъ; казалось, вѣтеръ свиститъ и свирѣп- 
ствуетъ ещесильнѣе; волны, на очищенныхъ ими 
отъ заборовъ и всякаго лѣсу огородахъ, вздымают- 
ся, какъ на морѣ; брызги воды отрываются отъ 
валовъ, сердитыхъ и бѣлыхъ, и часто пошаты- 
вается нашъ мезон инъ, и сердце замираетъ. Безъ 
сомнѣнія, сорвало бы нашъ мезонинъ и насъ уне- 
сло бы, если бы съ той стороны, откуда дулъ 
вѣтеръ, не было довольно высокаго сарая. Вдругъ 



— 103 — 

затрещали въ залѣ и въ другихъ комнатахъ стекла, 
и вотъ мимо моего дома несетъ сорванный парникъ, 
сарай, хлѣвъ или домикъ, съ живыми или съ мертвы- 
ми, придавленными людьми или животными; тамъ 
плывутъ на бревнахъ ; взлѣзаютъ на попадающіяся 
на дорогѣ деревья. Между тѣмъ, какъ на поверхно- 
сти воды представляется таковое зрѣлище, въ воз- 
духѣ страшный исполинъ собираетъ свои побѣды : 
съ домовъ срываетъ желѣзные листы, свертываетъ 
ихъ и несетъ по воздушному пространству; сры- 
ваетъ цѣлыя крыши и бросаетъ ихъ въ пучину. Та- 
ковые виды представлялись съ горизонта моего ме- 
зонина ; но въ моемъ ли положеніи было заниматься 
ими, чтобъ описать сколько иибудь связнѣе?» 

При этомъ онъ разсказываетъ, какъ одинъ работ- 
нику сидя верхомъ на лошади и держась за ея уши, 
горько обливался слезами и прямо приплылъ къ нимъ 
въ домъ. 

«Себя-то мнѣ не жаль — говорилъ онъ, когда 
ввели его наверхъ — а что подумаетъ хозяинъ, коли 
лошадь не сбережена . » 

Вода, по свидетельству Мартынова, была около 
его дома выше сажени. Прислуга его, жившая во фли- 
гелѣ, разломала потолокъ и взлѣзла на чердакъ, по- 
тому что вода была до самаго потолка и пробира- 
лась уже на чердакъ. Инвалиды, съ такою жад- 
ностью бросившіеся сначала перевозить, тоже взо- 
брались туда и, горько раскаяваясь въ своемъ безза- 
коніи, приготовлялись къ смерти. Одна женщина, 
лишась пріюта, бѣжитъ по водѣ, выбирая для этого 
высокія мѣста, съ малолѣтнею, едва начавшею лепе- 



— ІОІ — 

тать дочерью; но вода быстро прибываетъ. ... мать 
уже не находитъ возможности къ спасенію жизни 
дочери, о своей уже не думаетъ, вдругъ видитъ по- 
зади себя солдата, плывущаго на бревнѣ, и бросаетъ 
къ нему черезъ голову свое дѣтище. Солдатъ под- 
хватываетъ дитя; а бѣдная мать, въ глазахъ его, 
погружается въ воду и утопаетъ. Вообще, страшныя 
и ужасающія картины представлялись Мартынову съ 
его ковчега, какъ онъ называетъ спасительный свой 
мезонинъ, дрожавшій всѣмъ корпусомъ и ежеминут- 
но угрожавшій сорваться съ своего основанія. Здѣсь 
человѣкъ спасаетъ свою жизнь, плывучи въ чанѣ, 
тамъ — ухватясь за гвоздь плывущаго домика , на 
разрушенной крышѣ котораго сидитъ или кошка, 
или собака, съ боязнью взирающая на свое плаваніе. 
Сосѣдъ Мартынова спасся съ своею женою на боль- 
шой двери, сорванной бурею: трепещущій мужъ 
держалъ въ рукахъ курицу, а жена — собачку. Они, 
какъ послѣ сами разсказывали, прощались другъ съ 
другомъ и приготовлялись къ смерти. Другая отор- 
ванная дверь служила подпорою головѣ лошади. 

«Много могъ бы я вамъ передать событій для ва- 
шего любопытства, сибирякъ счастливый — пишетъ 
онъ своему пріятелю — но надобно поберечь вашу 
чувствительность : всѣ они не забавнаго содержанія. 
Даже и сигъ, заплывшій въ подвалъ Императорской 
Публичной Библіотеки, не можетъ потѣшить при 
общемъ бѣдствіи. Такъ, армянскій священникъ на 
армянскомъ кладбищѣ привязалъ себя въ церкви къ 
стѣнѣ веревкою, дабы, въ случаѣ, если онъ утонетъ 
(ибо уголъ церкви былъ разрушенъ и она наполни- 



— 105 — 

лась водою), то, по крайней мѣрѣ, не унесло бы его 
трупа безъ вѣст ^ такъ какъ это и действительно съ 
другими случилось. Къ одному англичанину принес- 
ло водою гробъ, изъ земли даже вырытый, его прія- 
теля, котораго онъ похоронилъ за два дня до навод- 
ненія. Еще недавно была отъ полиціи повѣстка : кто 
изъ обывателей нашелъ гробъ съ непогребеннымъ 
еще покойникомъ, унесенный со Смоленскаго клад- 
бища, и кто представитъ его, тому дано будетъ 500 
рублей. Далѣе : къ обывателю Выборгской Стороны 
принесло водою въ пустомъ сахарномъ ящикѣ груд- 
наго младенца . Въ первое утро послѣ наводненія, 
услышали подъ окошкомъ дѣтскій крикъ, идутъ къ 
мѣсту, гдѣ слышенъ крикъ, и находятъ дитя — оно 
улыбается. Хозяинъ дома принимаетъ на себя вос- 
питаніе онаго.» 

Сколько было трогательнаго и вмѣстѣ съ тѣмъ та- 
кого, что достойно памяти человѣчества ! какія про- 
тивоположности самой чистой добродѣтели и грубой 
безнравственности! Посмотрите, напримѣръ, на 
этого удивительнаго человѣка, чиновника Иванова, 
который, будучи самъ раззоренъ наводненіемъ, 
объявилъ , что онъ собираетъ всѣхъ утопшихъ , одѣ- 
ваетъ ихъ пристойнымъ образомъ, покупаетъ для 
нихъ гробы и хоронитъ ихъ на свой счетъ. Онъ по- 
хоронилъ такимъ образомъ до трехсотъ человѣкъ, и 
въ домѣ своемъ, въ которомъ было прежде училище, 
далъ убѣжище оставшимся послѣ наводненія безъ 
всякаго пріюта. Этотъ благородный чиновникъ из- 
держалъ все свое имущество и, израсходовавъ день- 
ги до послѣдней копѣйки, очень спокойно сказалъ: 

5* 



— 106 — 

•«Теперь пора подумать и о себѣ. » Безъ малѣйшихъ 
средствъ, онъ пустился отыскивать себѣ пропитаніе, 
увѣряя, что ему посчастливится и что онъ не умретъ 
съ голоду. Мартыновъ зналъ лично покойнаго отца 
этого чиновника, дѣйствительнаго статскаго совѣт- 
ника Иванова; «но отецъ — прибавляетъ онъ — дав- 
но уже умеръ; по немъ остался сей достойный 
преемникъ его добродѣтели. » Съ другой стороны, 
тамъ, гдѣ иные плакали, друтіе радовались; одни 
раззорялись, другіе пользовались ихъ раззореніемъ. 
Такъ, напримѣръ, на другой день послѣ наводненія, 
Мартынову попадались солдаты, мужики и женщины 
съ полными ведрами какой-то жидкости. 

— Что это? спросилъ онъ. 

— Патока, отвѣчали. 

— Откуда? 

— А вотъ на биржѣ размыло сахарный песокъ — 
тжь какое раздолье ! 

И, дѣйствительно, Мартыновъ посмотрѣлъ на по- 
казанное мѣсто и увидѣлъ множество людей, съ вед- 
рами и другою посудою, собирающихъ патоку у за- 
бора, гдѣ навалены были горы сахарнаго песку, и 
весело болтающихъ о томъ, кто сколько поймалъ 
утопшихъ. Этого мало: едва успѣла сойти вода, какъ 
начались грабежи, такъ какъ правительство не успѣ- 
ло еще взять своихъ мѣръ противъ этихъ претен- 
дентовъ на чужую собственность. Мартыновъ, въ 
первое же утро послѣ наводненія, засталъ у себя 
-одного такого добраго человѣка, съ дубинкою, со- 
биравшаго что ежу угодно. 



— 107 — 

— Что ты дѣлаешь? спросилъ онъ его съ негодо- 
ваніемъ. 

— Ищу вчерашняго дня! мрачно возразилъ онъ, 
укладывая чужое добро въ большой мѣшокъ. 

«И, вѣроятно бы — пишетъ Мартыновъ — попод- 
чивалъ меня своею изрядною хворостиной, какою 
Крылова мужикъ гонитъ гусей, если бы тогда было 
потемнѣе.» Но, съ другой стороны, полюбуйтесь 
этими благотворительными купцами, которые, на- 
полнивъ корзинки деньгами, помогаютъ пострадав- 
шимъ не копѣйками и не рублями, а цѣлыми сотнями 
рублей. Одинъ мужикъ, съ опасностію для своей 
жизни, спасъ четырнадцать душъ впродолженіи нѣ- 
сколькихъ часовъ. Нѣкто Соколовъ, секретарь Рос- 
сійской Академіи, жившій въ верхнемъ этажѣ, спасъ 
пятнадцать человѣкъ погибающихъ, подавая имъ 
веревки, и никому не разсказывалъ о своемъ под- 
виге. 

Покойный Императоръ Александръ I изыскивалъ 
всѣ способы, чтобы облегчить и утѣшить несчаст- 
ныхъ, пострадавшихъ отъ этой страшной ката- 
строфы. Мартыновъ, въ одномъ изъ своихъ писемъ 
къ г-ну Словцову, пишетъ слѣдующее: «Почтен- 
ный врачъ и давній пріятель мой В. М. Крест, раз- 
сказывалъ мнѣ, что на Чугунномъ Заводѣ ужасы 
опустошенія, причиненнаго наводненіемъ 7 ноября, 
превосходили ужасы Галерной Гавани; что онъ ви- 
дѣлъ, какъ Государь ' открывалъ трупы семействъ, 
потонувшихъ на семъ заводѣ; какими потоками слезъ 
орошался Ангелъ нашъ, при воплѣ и рыданіи окру- 
жавшихъ его несчастливцевъ, пережившихъ навод- 



— 108 — 

неыіе; какъ Онъ утѣшалъ ихъ — Самъ неутѣшный. 
В. М. разсказывалъ, что сіе зрѣлище было тѣмъ 
трогательнѣе, что трупы не походили на обыкно- 
венныхъ утопленниковъ и были какъ живые; особ- 
ливо на щекахъ дѣвочекъ, казалось, игралъ еще ру- 

мянецъ Онъ разсказывалъ также, что какой-то, 

недавно пріѣхавшій живописецъ срисовалъ сейужас- 
нѣйшійвидъ. Можетъ ли поэтическій, живопишущій 
геній не воспл вмениться при таковыхъ позорищахъ, 
а потому можетъ ли произвесть посредственное тво- 
реніе? Вамъ болѣе, нежели многимъ изъ нашихъ 
стихосшивателей, извѣстно дѣйствіе краснорѣчивой 
природы на творческое дарованіе. Въ мозгу огра- 
ниченному худо устроенномъ, самое счастливое 
броженіе крови производитъ странныя химеры; но 
зеркало генія вѣрно ему; изобиліе теплоты въ силахъ 
его, жаръ воображенія не устраняютъ его отъ ис- 
тины... Но извините, любезный П. А., за это не- 
вольное разсужденіе.» 

Наводненіе совершенно раззорило Мартынова: 
два Флигеля, примыкавшіе къ его дому, оранжереи, 
теплица и садъ уничтожены; о мебеляхъ и разныхъ 
хозяйственныхъ принадлежностяхъ и говорить не- 
чего. Истребленіе сада и богатой библіотеки болѣе 
всего его сокрушало. «Любя, какъ вамъ извѣстно — 
пишетъ онъ къ тому же лицу — съ самыхъ молодыхъ 
.лѣтъ природу и сдѣлавшись въ состояніи пріобрѣсть 
такое мѣсто, въ коемъ могъ бы ближе познавать ея 
таинства, я купилъ мѣсто, устроилъ оное по сво- 
имъ видамъ и десять лѣтъ повѣрялъ въ немъ умо- 
зрительныя свои познанія въ Ботаникѣ и Садовод- 



— 109 — 

ствѣ наблюденіями практическими. Нѣтъ почти ни 
одного растенія въ оранжереяхъ, которое бы не 
самъ я взростилъ, или черенками, или посадкою ко- 
решковъ и луковицъ, или сѣменами. На открытомъ 
воздухѣ также большая часть ихъ существованіемъ 
своимъ обязана моимъ собственнымъ рукамъ и ра- 
ботамъ. Въ семъ-то саду составилъ я «Техно-Бо- 
таническій Словарь», тутъ же выбралъ изъ ино- 
странныхъ писателей три славнѣйшія ботаническія 
системы: ТурнеФортову, Линнееву и Жюсье и из- 
далъ подъ заглавіемъ: Три Ботаника. Судите же 
послѣ всего этого, какъ тяжело лишиться сего заве- 
денія! Флигеля, оранжереи, теплица и мой садикъ 
нынѣ представляютъ одну картину разрушенія. На 
расколотыхъ или изломанныхъ Фруктовыхъ деревь- 
яхъ висятъ — о, ужасные плоды! — то обрубки 
лѣса, то оконныя рамы, то капустныя головы.» 

Но, кромѣ этого истребленія, наводненіе затопило 
все напечатанное въ типограФІи департамента про- 
свѣщенія, и той же участи подверглись и переводы 
Мартынова; «но болѣе всѣхъ — пипіетъ онъ — вы- 
купался въ невской водѣ несчастный Гомеръ, и 
безъ того довольно, кажется, пострадавшій на сво- 
емъ вѣку.» Всѣ экземпляры 1-й и 2-й части «Илі- 
ады», лежавшіе въ кипахъ, были промочены водою 
насквозь, такъ что не осталось никакой надежды на 
просушку ихъ. Третья часть «Иліады», еще не кон- 
ченная, подверглась той же участи и лежала листами 
внизъ, скомканная и растрепанная. Книги, вышед- 
шіявъ свѣтъ въ 1823 г., еще до наводненія, какъ- 
то: Басни Езоповы, Гимны Каллимаха, трагедіи 



— 110 — 

Софокла: Эдипъ-Царь и Эдипъ въ Колонгь, сложен- 
ный въ домикѣ Мартынова, пострадали несравненно 
болѣе. 

Въ довершеніе несчастія, раззорившагося пере- 
водчика печалило еще то обстоятельство, что въ ти- 
пограФІи по необходимости пріостановилось печа- 
таніе, что поставило его въ невозможность испол- 
нить данное публикѣ слово : выдать третью часть 
«Иліады» къ концу 1824 года. «Я вполнѣ постигъ — 
пишетъ онъ — всю тяжесть долговременнаго своего 
труда и скоропостижность его истребленія.» 

Объявивъ въ періодическихъ листкахъ своимъ 
подписчикамъ о причинѣ несдержанія обѣщаннаго 
слова, онъ началъ хлопотать прежде всего объ оты- 
сканіи для своего семейства квартиры. По случаю 
хлопотъ, не имѣя времени видѣть Сперанскаго, ко- 
торому онъ хотѣлъ передать все лично, Мартыновъ 
увѣдомилъ его письмомъ о своемъ несчастіи и из- 
винялся въ томъ, что книги, полученныя отъ него, 
также пострадали. 

«Но на другой день по отправленіи записки — 
пишетъ Мартыновъ къ П. А. Словцову — какъ ни 
слабъ я былъ здоровьезіъ, пошелъ къ Сперанскому 
и засталъ его. ... за чѣмъ бы, вы думали? онъ писалъ 
подробную записку о горестной моей участи къ 
графу Аракчееву. Я сказалъ ему, что и я послалъ 
къ графу просительное письмо объ исходатайство- 
ваніиВсемилостивѣйшаго воззрѣнія на мое бѣдствен- 
ное состояніе. Михаилъ Михаиловичъ сказалъ мнѣ, 
что о томъ же пишетъ; но какъ мнѣ нужно, между 
тѣмъ, скорое вспоможеніе, то онъ проситъ графа 



— 111 — 

исходатайствовать оное отъ Главнаго Комитета, 
учрежденнаго для вспомоществованія раззореннымъ 
и для того, спрося меня, подробно ли я въ своей 
просьбѣ изложилъ убытки свои, и на отвѣтъ мой, 
что не совсѣмъ подробно, совѣтовалъ мнѣ подать 
графу Аракчееву подробную опись всему, съ пока- 
заніемъ цѣны потери. Михаилъ Михаиловичъ при- 
томъ сказалъ, что онъ сегодня же будетъ говорить 
и предсѣдателю Комитета, князю Куракину. О кни- 
гахъ же своихъ просилъ, чтобъ я не безпокоился, 
прибавивъ, что онѣ ему не нужны. Узнавъ о порчѣ 
важнѣйшихъ изъ моихъ книгъ и въ томъ числѣ и 
объ Энциклопедіи, онъ тутъ же мнѣ предложилъ 
свою, и вообще всячески старался утѣшить меня. 
При разставаніи со мною, онъ присовокупилъ, 
чтобы я навѣдывался у него о ходѣ моего дѣла какъ 
можно чаще, а если не застану его по утрамъ, то 
приходилъ бы прямо къ обѣду, ибо онъ обѣдаетъ 
всегда дома. Столь искреннее, дѣятельнѣйшее уча- 
стіе бывшаго товарища моего по школѣ чрезвычайно 
разстрогало меня. И съ кѣмъ мы можемъ быть от- 
кровеннѣе, какъ не съ тѣми, къ кому привержен- 
ность вынесена изъ дома воспитанія въ свѣтъ, и при 
всѣхъ возвышеніяхъ или пониженіяхъ, при всѣхъ 
переворотахъ жизни, хранимъ оную свято, подобно 
якорю, драгоцѣнному и надежному и въ тихое и 
бурное время?» 

Между хлопотами своими, Мартыновъ успѣлъ по- 
бывать въ разныхъ мѣстахъ города и посмотрѣть 
на общественное несчастіе. Немало удивлялся онъ, 
отчего не говор ятъ ничего журналисты объ этой 



— 112 — 

страшной катастроФѣ, отчего безмолвствуютъ они, 
«хотя сказываютъ — прибавляетъ онъ — что нашъ 
Измайловъ собираетъ уже матеріалы.» То, что ви- 
дѣлъ лично самъ Мартыновъ, заслуживаетъ, чтобъ 
упомянуть о немъ хотя въ краткихъ словахъ. 

Выйдя изъ своего разрушеннаго дома, въ четверть 
часа онъ успѣлъ увидѣть слѣдующее: у сосѣда его, 
Гофшт., въ подвалѣ плавали двѣ утопшія женщины, 
у другаго сосѣда, Герак., потонуло семь человѣкъ: 
«одна изъ этихъ жертвъ подноситъ ко лбу своему 
руку, съ тремя сложенными перстами, чтобъ пере- 
креститься ; другая — держитъ въ рукѣ двадцати- 
пяти рублевую бумажку. » Въ одномъ полу-разру- 
шенномъ домикѣ онъ услышалъ крикъ женщины, 
стоящей между оконныхъ косяковъ. Она просила 
со слезами у проходящихъ подъѣхать къ дому, окру- 
женному еще водою, на лодкѣ и спасти утопающую 
ея хозяйку. Мартыновъ и другіе зрители бросились 
искать лодки: лодки нѣтъ; онъ кинулся къ будоч- 
нику: но будки и будочника какъ ни бывало — ихъ 
снесло. Они не знали, что дѣлать, но одинъ мужикъ 
нашелся. «Э — сказалъ онъ! — зачѣмъ ломать го- 
лову, вѣдь наводненіе ужь кончилось», и при этихъ 
словахъ бросился въ воду и перенесъ сперва одну, 
а потомъ другую полуживую женщину. Смѣльчака 
бросились всѣ окружающіе его награждать; но онъ 
ничего не принялъ, сказавъ: «Да моего парнишку 
тоже спасъ добрый человѣкъ, — такъ я его благо- 
дарствіемъ наградилъ токмо». На дворѣ одного дома 
Мартыновъ увидѣлъ пару мертвыхъ лошадей, запря- 
женныхъ въ дрожки. Ему разсказывали, что онѣ ни- 



— 113 — 

какъ не хотѣли итти изъ воды и, борясь со смертью, 
грызли одна другую, пока обѣ не утонули. Между 
четвертою и пятою линіями, ему представилось 
слѣдующее: болѣе пятидесяти черкасскихъ быковъ, 
не могши плаваніемъ спасти себя во время навод- 
ненія, выбились изъ силъ и потонули; нѣкоторые 
еще въ глазахъ его умирали, другіе жалобнымъ мы- 
чаніемъ просили помощи въ обвалившемся сараѣ. 
На Смоленскомъ полѣ курилась огромнѣйшая жертва 
Посидону-истребителю: тутъ были утопшій скотъ, 
лошади, свиньи и т. д. Корова, принадлежавшая 
Мартынову, также попала на мѣсто всесожженія. 
Утопшій скотъ болѣе всего попадался ему на воз- 
вратномъ пути, пока онъ, усталый и больной, до- 
брелъ до своей квартиры. Мимо его провезли и про- 
несли, по одному и по два вмѣстѣ, по крайней мѣрѣ 
человѣкъ до десяти, все мертвыхъ.... По дорогѣ къ 
нему присталъ какой-то старичекъ, сообщившій, 
что въ Гавани осталось не болѣе семидесяти домовъ 
и что изъ Кронштадта пригнало нѣсколько кораб- 
лей, изъ которыхъ одинъ разломалъ уголъ церкви 
и остановился на самой паперти. 

Чрезвычайно замѣчательно то обстоятельство, что 
нашлись люди, которые напередъ предчувствовали 
общее бѣдствіе, — одни съ помощью инстинкта, 
другіе съ помощью примѣтъ, третьи при пособіи 
наукъ . 

Аптекарь Им. за два дня до наводненія перебрался 
съ нижняго этажа въ верхній. Пріятели спрашивали, 
зачѣмъ онъ это дѣлаетъ, и стали надъ нимъ подшу- 
чивать. «Я буду смѣяться, когда вы будете плакать» 



— 114 — 

услышали отъ него въ отвѣтъ; больше онъ ничего 
не сказалъ. Обстоятельства оправдали его слова. 

Славный тогдашній Физико-механикъ Роспини за 
нѣсколько дней до наводненія увидѣлъ, что баро- 
метръ его упалъ такъ низко, какъ никогда не видалъ 
онъ и не слыхалъ. Это явленіе до того встревожило 
его, что онъ едва не лишился разсудка. 

Одна почтенная дама разсказывала Мартынову, 
что въ августѣ мѣсяцѣ 1824 года, прогуливаясь на 
Петровскомъ Острову, она замѣтила, что муравьи 
необыкновенно высоко сдѣлали свои запасные мага- 
зины, именно на верхней перекладинѣ воротъ. 

— Что это значитъ? спросила она прогуливавше- 
гося съ нею стараго начальника брантвахты, г. Ле- 
бедева. 

— Это весьма дурно, сударыня, отвѣчалъ ста- 
рикъ: — въ тотъ годъ, когда быть наводненію, му- 
равьи всегда дѣлаютъ гнѣзда свои на мѣстахъ воз- 
вышенныхъ. Въ нынѣшнемъ году быть большой 
водѣ. Совѣтую вамъ поселиться какъ можно выше. 

Дама вспомнила это предсказаніе въ день самаго 
наводненія. 

Въ одномъ домѣ, кошка, окотившаяся за нѣсколько 
дней до наводненія, перенесла свонхъ котятъ, на- 
канунѣ наводиенія, именно на ту ступеньку лест- 
ницы, до которой вода возвысясь остановилась. 

Но, оставивъ всеэтовъсторонѣ, обратимся късудь- 
бѣ нашего пострадавшаго переводчика классиковъ. 

Всѣ хлопоты его о наемной квартирѣ для своего 
семейства, также старанія извѣстнаго литератора 
А. С. Шишкова, бывшаго тогда министромъ народ- 






— 115 — 

наго просвѣщенія, о томъ, чтобъ дать ему казенное 
помѣщеніе въ одной изъ академій, по случаю заня- 
тая всѣхъ квартиръ, остались тщетны. Узнавъ объ 
этомъ, ученики Мартынова проФессоръ физики Со- 
ловьевъ и проФессоръ математики Чижовъ охотно 
согласились уступить ему свою квартиру; г. Со- 
ловьевъ изъявилъ также желаніе уступить въ пользу 
своего бывшаго учителя всю свою мебель. Профес- 
сора эти, бывшіе студенты С.-Петербургскаго Пе- 
дагогическаго Института, слушали у Мартынова эс- 
тетику; кромѣ того, Мартыновъ, будучи также кон- 
Ференцъ-секретаремъ въ этомъ институтѣ и долго 
занимая мѣсто директора этого заведенія, не мало 
способствозалъ къ отправленію ихъ въ чужіе край. 
Признательные ученики съ радостью опростали 
свои покои для почтеннаго наставника. По стран- 
ному стеченію обстоятельствъ, ему пришлось жить 
въ той самой залѣ, гдѣ онъ читалъ свои лекціи. Объ 
этомъ онъ сообщаетъ въ своемъ письмѣ къ П. А. С. , 
гдѣ, между прочимъ, сказано: «О, благородные уче- 
ники мои! Не на камень пали сѣмена, мною сѣянныя! 
Вотъ здѣсь — сказалъ я домашнимъ — было сдѣ- 
лано небольшое возвышеніе, на коемъ у стѣнъ, на 
правой и лѣвой сторонахъ, стояли обитыя зеленымъ 
сукномъ скамейки для стороннихъ посѣтителей; у 
этой стѣны стояла профессорская каѳедра, у проти- 
воположной — скамейки для студентовъ; вотъ дверь, 
изъ которой они входили въ этотъ залъ; вотъ дру- 
гая — сюда входили сторонніе слушатели; вверху, 
гдѣ нынѣ потолокъ, кругомъ были хоры, которыя — 
о, пріятное воспоминаніе ! -г- всегда почти наполне- 



— 116 — 

ны были сторонними слушателями. Въ семъ залѣ — 
продолжалъ я — отличный студентъ Александров- 
скій, читаннымъ при выпускѣ студентовъ 1-го курса 
похвальнымъ словомъ своимъ Пожарскому , извлекъ 
слезы изъ очей чувствительнѣйшаго Монарха ! Какъ 
все это кстати для моего очарованія. Но неужели, 
любезный другъ, вся жизнь моя должна быть не 
иное что, какъ романъ, и, правду сказать, болѣе пе- 
чальнаго, нежели веселаго содержанія?» 

Впрочемъ, обстоятельства Мартынова скоро от- 
части поправились. 

29-го ноября, онъ получилъ слѣдующую записку 
отъ того, кто принималъ въ немъ такое горячее уча- 
стіе, кто снабжалъ его учеными книгами и добрымъ 
совѣтомъ : 

«Я исполнить, любезный И. И., долгъ мой и ваше 
порученіе. Вамъ должно написать письмо къ Госу- 
дарю, въ собственныя руки, изложить въ незіъ въ 
самыхъ короткихъ словахъ ваше раззореніе, не входя 
въ подробности. Письмо сіе, по всей вѣроятности, 
придетъ къ графу А. А. (*), который уже предупре- 
жденъ и радъ душевно действовать въ вашу пользу. 

«Вашъ Сперанскій.» 

Дѣйствительно, неизвѣстность положенія Марты- 
нова скоро разъяснилась. 17 декабря онъ получилъ 
слѣдующее письмо: 

«Государь Императоръ, по уваженіи претерпѣн- 
наго Вашимъ Превосходительствомъ раззоренія отъ 
бывшаго въ С.-Петербургѣ наводненія, Всемилости- 



(*) Алексѣй Андреевичъ Арлкчеевъ. 



— 117 — 

вѣйше пожаловать соизволилъ вамъ въ единовремен- 
ное пособіе шесть тысячъ рублей, объ отпускѣ 
коихъ изъ Кабинета Его Величества и объявлено Вы- 
сочайшее повелѣніе Господину Управляющему Каби- 
нетозгъ графу Гурьеву сего же числа. О сей Монар- 
шей милости извѣщая Васъ,имѣю честь быть и проч. 
«Покорный слуга 

«ГраФъ Аракчеевъ.» 

«С. Петербургъ. 
16 дек., 1824.» 

Сверхъ того, по ходатайству Государя Цесаре- 
вича Константина Павловича, лично знавшаго Мар- 
тынова, какъ правителя Канцеляріи Совѣта о Воен- 
ныхъ Училищахъ, онъ получилъ еще пять тысячъ 
рублей, что всего и составило одиннадцать тысячъ. 
Кромѣ того, по Высочайшему повелѣнію Импера- 
тора Александра I, во уваженіе долговременной 
службы Мартынова по Министерству Народнаго 
Просвѣщенія членомъ Главнаго Правленія Училищъ 
и во вниманіе того, что, по переводѣ, въ 1818 г., 
Департамента Народнаго Просвѣщенія изъ наемнаго 
въ казенный домъ, не могъ онъ пользоваться квар- 
тирою (на которую имѣлъ право по прежнему Вы- 
сочайшему рескрипту), повелѣно производить ему 
на наемъ квартиры по двѣ тысячи рублей въ годъ 
изъ хозяйственныхъ суммъ департамента. 

Получивъ деньги, Мартыновъ, по собственному 
его выраженію, полетѣлъ съ сею ношею и радостною 
вѣстію тотчасъ къ Мих. Мих. Сперанскому принесть 
ему благодарность за его сердечно-дружеское ста- 
раніе о немъ. 



— 118 — 

Осчастливленный и обрадованный переводчикъ 
«Греческихъ Классиковъ» пишетъ по этому случаю 
самое веселое и восторженное письмо къ пріятелю 
своему П. А. Словцову, гдѣ, между прочимъ, гово- 
ритъ слѣдующее: «Хотя мои убытки простираются 
до 50 тысячъ, но безсовѣстно и грѣшно было бы съ 
моей стороны требовать полнаго вознагражденія, 
ибо нашъ добрый Царь успокоиваетъ тысячи се- 
мействъ, пострадавшихъ подобно мнѣ.» Въ доказа- 
тельство же, какъ щедро награждало правительство 
раззоренныхъ наводненіемъ, онъ разсказываетъ 
слѣдующій забавный случай. Одна какая-то женщи- 
на пришла къгенералъ-губернатору, всявъслезахъ. 

— Вѣрно, вы не получили вспоможенія? спраши- 
ваетъ ее губернаторъ. 

— Нѣтъ! на насъ Богъ прогнѣвался, отвѣчаетъ 
рыдающая госпожа: — у всѣхъ вода была, а у насъ 
ея не было: всѣ получили вознагражденіе, а мы не 
имѣли этого счастія. 



ГЛАВА IV. 

Продолженіе пзданія «Греческихъ Классиковъ». — Оконча- 
ніе ихъ. — Письмо Евгенія, митрополита кіевскаго. — 
Письмо отъ Государя Цесаревича Константина Павлови- 
ча. — Нѣкоторыя изъ яенапечатанныхъ стихотвореній 
Мартынова. — Благотворительность Мартынова. — Участь 
«Классиковъ». — Письмо отъ граФа Хвостова. — Болѣзнь 
и смерть Мартынова. — Заключевіе. 

Усиокоясь послѣ хлопотъ, причиненныхъ навод- 
неніемъ, Мартыновъ скоро приступилъ къ обыч- 



— 119 — 

нымъ своимъ занятіямъ. Прежде всего поспѣшилъ 
онъ выдать обѣщанную своимъ подписчикамъ «Илі- 
аду» и мало по малу приводилъ въ порядокъ раззо- 
ренные свой домъ и садикъ. Но всѣ его заботы на- 
счетъ садика остались безуспѣшны: послѣ навод- 
ненія уцѣлѣли однѣ голыя, толстыя березы, на ко- 
торыхъ расположились крикливые грачи и галки. 
Но это не мѣшало, впрочемъ, Мартынову думать, 
что со временемъ онъ приведетъ все въ цвѣтущее 
состояніе. Однако, надежда его на это обновленіе 
не осуществилась. Пріятели совѣтовали ему, чтобъ 
онъ напрасно не раззорялся; но нашъ искренній 
обожатель и знатокъ цвѣтовъ и природы грудью от- 
стаивалъ свой садикъ отъ нападеній пріятельскихъ. 
Вотъ что онъ пишетъ другу своему А. П. С: «Вы 
просите меня не заводить уже сада на Васильевскомъ 
Острову, убѣждаете, чтобы я продалъ мѣсто съ до- 
момъ. Такъ — домишко продаю, хотя мало на него 
охотниковъ, оранжерей не возобновляю, но оставляю 
одну теплицу, парникъ и такъ называемую въ моемъ 
быту виноградную: дѣлаю это для того, что систему 
Линнееву не почитаю дѣтскою. Странная современ- 
ность! Между тѣмъ, какъ я въ ковчегѣ своемъ (*) 
защищаю садикъ мой противъ вашего нападенія, 
приходить ко мнѣ сынъ Глазунова съ толстою ру- 
кописью, іп-іоііо, подъ заглавіемъ: «Сады сѣверные, 
или способы воспитанія плодовитыхъ деревьевъ въ 
климатѣ нашемъ». Глазуновъ проситъ, чтобъ я по- 



(*) Ковчег омъ онъ называлъ свой домъ, въ которомъ 
спасся отъ иаводиенія. 



— 120 — 

ложилъ рѣшеніе, заслуживаетъ ли рукопись быть 
изданною въ свѣтъ, т. е. заплатить за нее сто-три 
рубля! Вотъ видите, каковымъ прослылъ я знатокомъ 
въ садоводствѣ. Даже Глазуновъ меня уважаетъ! 
Итакъ, можно ли обойтись мнѣ безъ сада? Что безъ 
практики буду я отвѣчать въ подобныхъ случаяхъ 
Глазуновымъ? Если неубѣдительны для васъ прежніе 
мои доводы, то, по крайней мѣрѣ, этотъ приведетъ 
васъ втупикъ и принудитъ оставить садъ за мною.» 
Столько же онъ былъ кепоколебимъ и насчетъ 
изданія классиковъ,— изданія, которое рѣшительно 
не приносило ему никакой матеріальной выгоды. 
Подписчиковъ , по прежнему, было мало, хотя Мар- 
тыновъ шутя говаривалъ, что у него есть коммис- 
сіонеры даже въ Сибири. Дѣйствительно, его прія- 
тель Словцовъ писалъ ему изъ Сибири, въ 1825 г. г 
т. е. спустя годъ послѣ наводнекія, слѣдующее: «Я 
не могу, къ сожалѣнію, скрыть отъ васъ, что никто 
изъ здѣшнихъ моихъ современнкковъ не прини- 
маетъ участія въ поддержаніи изданія «Греческихъ 
Классиковъ», потому что здѣсь питаются однимъ 
чтеніемъ романовъ. Итакъ, для современной мнѣ 
Сибири вы изволите работать етаііз. Нашелся одинъ 
смотритель Иркутскаго Ремесленнаго Дома, Василій 
ПрокоФьевичъ Кривогорницынъ, да и все тутъ!» 
Но любителей серьезнаго чтенія не только въ Си- 
бири, но въ самой Россіи было тогда мало. Нашъ 
переводчикъ, отчасти желая выполнить обѣщанную 
программу (отъ выполненія ея онъ могъ, впрочемъ, 
всегда отказаться, потому что принималъ деньги 
только за то, что было обѣщано втеченіе одного 



— 12і — 

года), отчасти отъ убѣжденія, что трудъ его не на- 
прасный, но болѣе всего по любви къ избранному 
предмету, продолжалъ свое изданіе. 

— Если будетъ и второе наводненіе, возражалъ 
онъ на всѣ нападки, которыя ему дѣлали: — унесетъ 
въ преисподнюю всѣ выданныя мною книжки, то и 
тогда я вознагражу своихъ подписчиковъ — начну 
свой трудъ сначала! 

Такая чистая, безкорыстная любовь къ своему 
труду составляетъ замѣчательную черту его харак- 
тера, если присоединить къ этому то, что онъ не 
придавалъ никакой цѣны похваламъ своихъ пріяте- 
лей. Желая все подтверждать Фактами, мы приво- 
димъ слѣдующія его слова, писанныя къ г. Словцову: 
«За переводъ «Иліады», пишите вы, русскіе очень 
много должны быть мнѣ обязаны, равно какъ и за 
Каллимаховы пѣсни; но похвалы друзей сомнитель- 
ны, — я имъ давно не вѣрю.» Въ другомъ мѣстѣ: 
« Въ послѣднемъ письмѣ вашемъ , вы изъявили сожа- 
лѣніе, что у меня на изданіе «Греческихъ Класси- 
ковъ» мало подписчиковъ. Правда; но я предвидѣлъ 
эту бѣду , а предвиденная бѣда не есть уже внезапное 
наводненіе.» Мартыновъ всегда смѣялся, когда зна- 
комые говорили ему, что подобныя книги, какъ 
«Классики», еще рано издавать для русскихъ. 

— Когда же наступитъ эта пора? и кого же послѣ 
этого читать, если не классиковъ? Вѣкъ Александра, 
кажется мнѣ, всѣхъ благовременнѣе длятакихъ пред- 
пріятій! обыкновенно возражалъ онъ и съ усилен- 
нымъ рвеніемъ снова принимался за свой громад- 
ный трудъ, разрушительный для его здоровья. 

6 



— 122 — 

Втеченіи пяти лѣтъ послѣ наводненія онъ издалъ 
«Иліаду», въ четырехъ, весьма полновѣсныхъ, час- 
тяхъ, «Одиссею», тоже въ четырехъ частяхъ, Геро- 
дотову исторію, съ жизнію Гомера и геограФІею Ге- 
родотовой, почерпнутою имъ изъ Мальтъ-Брюна, 
съ картою, въ пяти частяхъ, Пиндаровы оды, въ 
двухъ частяхъ, Лонгиново сочиненіе «О высокомъ» 
и стихотворенія Анакреоновы, въ двухъ отдѣльныхъ 
частяхъ. Кромѣ того, оканчивая свой трудъ, онъ 
сдѣлалъ самый строгій просмотръ прежнимъ своимъ 
изданіямъ, а именно: просмотрѣлъ Эзопа, Каллимаха 
и Софокла , свѣряя свой переводъ съ подлинникомъ, 
тутъ же напечатаннымъ. Двадцать-шесть частей 
этого изданія вышли въ свѣтъ втеченіе 1823, 24, 25, 
26, 27, 28 и 29 годовъ. Такимъ образомъ, несмотря 
на всѣ неблагопріятствовавшія обстоятельства, до- 
статочно было семи лѣтъ, чтобъ привести все из- 
даніе къ концу. Онъ не жалѣлъ на него ни трудовъ 
своихъ, ни издержекъ. Много времени , здоровья и 
соображенія поглотили эти двадцать-шесть частей; 
много разъ волновали, вѣроятно, онѣ его душу, бы- 
стрѣе заставляли кровь обращаться въ жилахъ и на- 
прягать всѣ умственныя и нравственныя силы, чтобъ 
передать въ русской прозѣ эти нетлѣнные образцы 
которые ударяютъ въ душу и представляютъ такіе 
удивительные и восхитительные образы.... Въ комъ 
не шевельнется хотя на время душа при чтеніи Го- 
мера и Софоклэ, плохо тому на свѣтѣ.... 

Окончивъ свои труды по части переводовъ, наслы- 
шавшись много разнорѣчивыхъ мнѣній, невѣжест- 
венныхъ замѣчаній, много придирокъ насчетъ слога, 



— 123 — 

повёрхностныхъ критикъ и мелкихъ замѣтокъ отно- 
сительно типографскихъ опечатокъ, Мартыновъ, въ 
1829 г., получить письмо отъ митрополита Евгенія. 
Вѣроятно, это посланіе нѣсколько утѣшило перевод- 
чика, по крайней мѣрѣ, убѣдило его, что есть люди, 
которые смотрятъ на его трудъ съ глубокимъ ува- 
женіемъ. Письмо само по себѣ такъ интересно, 
что грѣшно опустить его въ біограФІи Мартынова, 
и мы его здѣсь выписываемъ цѣликомъ: 

«Милостивый Государь, 
Иванъ Ивановичъ! 

Почтенное письмо Вашего Превосходительства съ 
двумя остальными книгами полезныхъ трудовъ ва- 
шихъ, я получилъ б Апрѣля, и покорно благодарю. 
Жаль, что наши читатели не имѣютъ еще вкуса въ 
древнихъ твореніяхъ; но когда нибудь и сей вкусъ 
родится, тогда будутъ искать и вашихъ трудовъ. 
Сего труда вашего не умѣютъ еще цѣнить совре- 
менники наши : но достойно оцѣнитъ потомство; а 
всѣхъ Греческихъ классиковъ и перевесть не можно. 
Труды ваши выше всѣхъ похвалъ, а потому вамъ 
нѣтъ и нужды ссылаться на оныя. Съ классиками 
вашими вы, мнится, сами будете у насъ классикомъ. 
Геродота, сверхъ прекраснаго и точнаго перевода, 
украсили вы и хорошими примѣчаніями. Я нетер- 
пѣливѣе всего ожидалъ Геродота : ни одинъ древній 
ГеограФъ не описалъ такъ глубоко къ сѣверу на- 
шего Днѣпра. Пиндара вашего я съ удовольствіемъ 
читалъ и любовался точностію, выразительности и 
вѣрностію вашего перевода. Вы одни между Рус- 



— 124 — 

сними могли это сдѣлать надъ стихотворцомъ, коего 
Горацій называетъ неподражаемымъ, по крайней 
мѣрѣ въ стихосложеніи и гармоніи. Но намъ драго- 
цѣненъ и буквальный смыслъ его, а къ гармоніи 
Греческой и оглухло уже ухо не только наше, но и 
всей Европы жалкихъ Грековъ. Вы доказали, что 
нынѣ по Гречески и читать уже не умѣютъ. Тоже, 
думаю, и по Римски, и Горацій вѣрно иадсѣлся бы 
съ досады , когда бы у слыша лъ произношеніе ны- 
нѣшнихъ словесниковъ Нѣмецкихъ, Аглицкихъ, 
Францу зскихъ и проч. Прощайте, а я всегда между 
искреннихъ вашихъ почитателей, остаюсь....» и 
проч. 

Къ этому же времени относится письмо, полученное 
Мартыновымъ отъ покойнаго Государя Цесаревича. 
Константина Павловича, къ Которому нашъ пере- 
водчикъ, въ качествѣ правителя Канцеляріи Совѣта 
о Военныхъ Училищахъ, еженедѣльно отправлялъ 
эстафету въ Варшаву по дѣламъ служебнымъ : 

«Иванъ Ивановичъ! 

Я имѣлъ удовольствіе получить 1-ю часть Пии да- 
ра, перевода Вашего Превосходительства, и обра- 
щаясь къ вамъ за сіе съ Моею благодариостію, про- 
шу за тѣмъ принять увѣреніе Моего къ вамъ распо- 
ложенія.» 

На подлинномъ собственноручно Ею Император- 
скимъ Высочествомъ написано: «Коіістаптинъ» (*). 



(*) Подлинникъ письма этого ныпѣ находится у падвор- 
рато совѣтника Кон. Ив. Мартынова, 



- 125 - 

Итакъ, Мартыновъ окончилъ свое изданіе. Но 
справедливость требуетъ замѣтить, что похваламъ 
митрополита Евгенія, какъ слишкомъ благосклон- 
нымъ и щедрымъ, онъ не придавалъ большаго зна- 
ченія. Въ этомъ убѣждаетъ насъ письмо Мартынова 
къ одному изъ его постоянныхъ подписчиковъ (чер- 
новой сиисокъ его сохранился въ бумагахъ покой- 
наго). 

Поблагодаривъ своего подписчика за его любезное 
вниманіе къ его трудамъ и посылая послѣднія книж- 
ки своего изданія, Мартыновъ прибавляетъ: 

«Сими книгами я оканчиваю изданіе «Греческихъ 
Классиковъ»; продолженія онаго не будетъ, ибо 
едва покрываются издержки на печатан іе. Публика 
вовсе нэ читаетъ таковыхъ книгъ. Къ чему жь по- 
напрасну тратить здоровье, время и деньги? Знаю- 
щіе чужіе край часто мнѣ говорятъ : если бы кто это 
сдѣлалъ въ чужихъ краяхъ, особливо въ Англіи, озо- 
лотили бы его! Правда ли то, или нѣтъ (ибо чужихъ 
краевъ не знаю), это меня нимало не утѣшаетъ. Не- 
смотря на снисходительные отзывы нѣкоторыхъ, въ 
домишкѣ моемъ лежатъ горы «Греческихъ Класси- 
ковъ», и пролежать, думаю, нѣсколько вѣковъ, въ 
доказательство безсмертія моихъ трудовъ.... Исто- 
рія г. Карамзина ближе къ сердцу русскихъ; но из- 
давши'! ее вторымъ тисненіемъ окончательно раззо- 
рился отъ нея: такова у насъ охота читать что ни- 
будь поважнѣе! Журналисты, альманахисты, рома- 
нисты не могутъ пожаловаться на благосклонность 
публики. Итакъ, сойдемъ со сцены со своими класси- 
ками. На исторію Карамзина, на сей образцовый 



— 126 — 

трудъ нашего писателя, написано уже одиннадцать 
критикъ ; я же безопаснѣе отъ критики потому толь- 
ко, что, безъ сомнѣнія, и они не читаютъ моихъ 
классиковъ. Кіевскій митрополитъ Евгеній утѣ- 
шаетъ меня, что я буду имѣть читателей въ потом- 
ствѣ; но мнѣ жить надобно въ настоящемъ. Итакъ, 
прощайте, почтенные классики!» 

Какимъ спокойствіемъ и вмѣстѣ тоскливымъ чув- 
ствомъ отзываются эти строки! Дѣйствительно, онъ 
скоро сошелъ съ литературнаго поприща, но вовсе 
не какъ человѣкъ ожесточенный, не какъ литератур- 
ный мизантропъ, сурово и недовѣрчиво глядящій на 
новые авторитеты и славы. Ыапротивъ, и въ послѣд- 
ніе годы своей жизни онъ оставался все тѣмъ же 
бодрымъ и трудолюбивымъ, тѣмъ же любящимъ и 
сочувствующ имъ всвхму хорошему, такъ же былъ 
чуждъ праздности и апатіи, какъ и въ лучшіе, цвѣ- 
тущіе свои годы, несмотря на то, что много испы- 
талъ и много потрудился на своемъ вѣку. Онъ въ 
этомъ откошеніи рѣдкое исключеніе изъ кружка 
тѣхъ старыхъ писателей и ученыхъ, для которыхъ 
все новое казалось ересью и недостойнымъ никакого 
вниманія, которые, воспитавшись на старомъ клас- 
сицизмѣ, съ негодованіемъ смотрѣли на новый ро- 
мантизмъ Жуковскаго, а на Пушкина, послѣ его 
«Руслана и Людмилы», глядѣли какъ на дерзкаго 
шалуна, не уважающаго искусства. Мартыновъ не 
походилъ на этихъ любителей роднаг о слова, какъ 
они себя величали ; его натура была слишкомъ бога- 
тая и жизненная, чтобъ могла остановиться на одной 
точкѣ замерзанія. Въ доказательство, какъ онъ все 



— 127 — 

живо чувствовалъ и какъ чуждъ былъ всякаго само- 
любія, приводимъ слѣдующее его стихотвореніе : 

О ЖУКОВСКОМЪ, БАТЮШКОВА и А. ПУШКИНА. 
(Послѣ чтенія ихъ сочиненій.) 

Жуковскій, Батюшковъ й Пушкинъ предо мною! 

Я всѣмъ имъ не даю ни малаго покою: 

Послушавъ одного, клоню къ другому слухъ; 

Равно ихъ сладкій гласъ мой восхищаетъ духъ. 

Различны лиры пхъ, но всѣ три друга Фива: 

Сверкаетъ ярко въ нйхъ свѣтъ генія счастлива 

Не мните, чтобы я къ еухимъ педантамъ тѣмъ прилегъ, 

Кого безвкусья богъ къ злорѣчію обрекъ, 

Въ порывахъ смБлыхъ кто зритъ дерзкое стремленье, 

Кому блескъ новый — мракъ, восторги — ослѣпленье. 

Ни лести, ни зависти языкъ не знаетъ мой: 

Съ душею младости плѣняюсь я красой. 

Недавно я смотрѣлъ свои забавы давни: 
Сличалъ съ ихъ пѣснями стихи мои сусальны. 
О, слабость юныхъ лѣтъ все отдавать въ печать! 
О, какъ желалъ бы я все пламени предать! 
Когда бы могъ собрать все въ безобразну кучу 
И на нее навесть зоиловъ грозну тучу! 

Приведенные стихи показываютъ слишкомъ ясно , 
какъ строго смотрѣлъ Мартыновъ на свои прежнія 
стихотворный упражненія и какъ цѣнилъ нашихъ 
лучшихъ поэтовъ. Онъ вообще не придавалъ ника- 
кого значенія своимъ стихамъ : охотно говорилъ о 
стихахъ Жуковскаго и Пушкина, начинавшаго тог- 
да только что прославляться, и не любилъ, когда 



— 128 — 

рѣчь заводили о его собственной музѣ. Въ послѣд- 
нее время онъ ничего не печаталъ изъ своихъ сти- 
ховъ, никому ихъ не читалъ; но, по своей поэтиче- 
ской натурѣ, онъ не могъ не писать стиховъ. Въ 
оставшихся тетрадяхъ его мы нашли много оригиналь- 
ныхъ его стихотвореній, подражанійипереводовъизъ 
Петрарки, Аріосто ,Фосса,Гёте, Жанъ-Поля Рихтер а, 
изъ Горація, Ѳеокрита, Вальтеръ-Скотта, даже изъ 
Байрона, — однимъ словомъ, изъ всего, что только 
поразило его силой или граціей , глубокой мыслью 
или типическимъ представленіемъ какого либо дѣй- 
ствующаго лица. Вальтеръ-Скоттъ, напримѣръ, до 
того восхитилъ его своею Ревеккой, что онъ тутъ 
же написалъ : 

Таковъ поэта кадуцеіі! 
Какъ на яву, во снѣ я видѣлъ 
Ревекку Скоттову въ лицо. 
Хотя бъ жпдовъ кто пенавидѣлъ, 
Жидовку эту усмотрѣвъ, 
Охотнобъ примирился съ ними, 
Ириродно чувство одолѣвъ. 
Ревекка прелестьми своими 
Сведетъ, хотя кого, съ ума! 
Вотъ быль иль вымысла нздѣлье, 
Которымъ чудный Вальтеръ-Скоттъ 
Плѣняетъ витязей, пародъ! 

Стихи эти, какъ и выше приведенные, написаны 
Мартыновымъ въ послѣдніе годы его жизни. Сохра- 
нить такую живость впечатлѣній, такую воспріим- 
чивость проникаться всѣмъ поэтическимъ, при 



— 129 — 

серьёзныхъ, часто сухихъ занят іяхъ по службѣ, не 
есть ли это лучшее доказательство, что за жизнен- 
ная и артистическая это была натура, сколько теп- 
лоты и свѣжести заключалось въ груди этого шести- 
десятилѣтняго старца! Послѣ этого понятна и та 
несокрушимая энергія, которую онъ выказалъ, въ 
молодости, во время начертаиія Уставовъ,икоторую 
потомъ доказалъ въ дѣлѣ изданія «Греческихъ Клас- 
сиковъ». Только человѣкъ съ такимъ пламеннымъ 
сердцемъ и съ такой любовью ко всему прекрасному 
могъ обладать этой стремительной жаждой ко всему 
высокому; только такой дѣятель, переводя извѣстную 
пьесу Анакреона (*) , гдѣ посдѣдній воспѣваетъ нѣгу , 
вино и бездѣлье, тутъ же, на поляхъ перевода, смѣло 
могъ написать следующее возражеиіе Анакреону : 

А по моему, такъ на да 
Намъ трудиться въ жизни сей. 
Трудъ — отъ бѣдности ограда, 
Трудъ — родникъ веселыхъ дпей. 
Жаръ страстей трудъ умѣряетъ 
Апатію гопитъ со двора; 
Кто зорю съ трудомъ встрѣчаетъ, 
Сладко въ ночь спитъ до утра! 

Хотя покойный Мартыновъ и просилъ своихъ дѣ- 
тей сжечь всѣ его ненапечатанный стихотворенія, 
но, по счастію, они не сожжены, и мы прибѣгаемъ 
къ этому источнику, на сколько можетъ быть онъ 



[*) Пѣснь XXV. 



— 130 — 

годнымъ въ дѣлѣ біогра<і>іи. Такъ, напримѣръ, на 
уцѣлѣвшихъ листахъ черноваго перевода Анакреона 
читаемъ эти характеристическія слова, въ которыхъ 
высказался серьёзный взглядъ на жизнь нашего пе- 
реводчика : 

Какое непостижно чувство 
Волнуетъ кровь и грудь тѣснитъ? 
Анакреонъ! твое искусство 
Меня отнюдь не веселить. 
Теперь лишь я мечталъ съ тобою, 
Внималъ уроку — презрить все, 
Безпечнымъ быть; но вдругъ тоскою 
Наполнись сердце съ тѣмъ мое. 

Знать, правила твои невѣрны, 
Чтобъ только въ свѣтѣ баловать! 

Прости, Апакреопъ игривый, 

Ты видѣлъ призракъ лишь кичливый! 

Изъ всего замѣтно, что легкій, шутливый взглядъ 
Анакреона на жизнь, его веселье, жажда къ удоволь- 
ствіямъ, презрѣніе къ труду и вѣчно смѣющееся ли- 
цо, румяное и безпечное, выглядывающее изъ-за 
плюща и виноградныхъ лозъ, приводило Мартынова 
въ недоумѣніе, вслѣдствіе чего онъ и написалъ, на 
отдѣльномъ лоскуткѣ : 

СОМНѢНІЕ О НРАВСТВЕННОСТИ АНАКРЕОНА. 

Апакреонъ! ты такъ ли жилъ — 
Въ сомнѣніе меня приводишь — 
Когда и старнкомъ ужь былъ, 






— 131 — 

Какъ въ пѣсенкахъ намъ колобродишь? 

Ужель тіосское вино 

Ііъ тебѣ разсудокъ помрачало? 

Ужели старика опо 

Лѣтъ въ тридцать молодцомъ казало? 

Ты, мнится, только былъ шалунъ, 

Проказпнкъ, волокита смелый, 

Тянулъ вино и былъ плясунъ 

Лишь на бумагѣ, въ день веселый. 

Нашъ переводчикъ, вѣриый всегда и во всемъ сво- 
ему взгляду, не хотѣлъ вѣрить безумной безпечно- 
сти и легкомыслію греческаго пѣвца, принимая это 
за хитрую маску, за счастливый даръ двойственной 
жизни: разумной на дѣлѣ и шутливой, игривой на 
бумагѣ. Въ этомъ насъ еще болѣе убѣждаетъ то, что 
въ концѣ стихотворенія написана карандашемъ его 
рукой слѣдующая замѣтка : «тѣмъ паче греки столь 
лукавы». Этотъ документъ, уцѣлѣвшій отъ безпо- 
щадной руки времени, драгоцѣненъ тѣмъ, что въ 
немъ высказался весь глубокій, простодушно-идеаль- 
ный взглядъ Мартынова на значеніе жизни вообще. 
Приведемъ еще одно стихотвореніе, толѵе нигдѣ не- 
напечатанное, изъ котораго видно, что Мартыновъ 
былъ чисто русская душа, гнушающаяся всякой 
двуличностью, благородно казнящій всякую недобро- 
совестность и низость, на основаніи своей безко- 
рыстной и страстной любви къ отечеству , которою 
отличался втеченіи цѣлой своей жизни. Въ этомъ 
произведеніи видна также его любовь къ Императору 
Александру I, котораго онъ иначе не называлъ, какъ 
ТитомъМолосердымъ.Стихотвореніе носитъ заглавіе. 



— 132 — 

НА ПРАВИЛО ЭПИКТЕТА. 

Помилуй, мудрый Эпнктетъ! 

«Нп хули и ни хвали» ты учишь. 

Какъ можно такъ дурачить свѣтъ? 

Моячангемп ты насъ замучишь. 

Какъ можно въ точность, папримѣръ, 

Твое исполнить наставленье. 

Когда претонкій лпцеэіѣръ 

Снуетъ на святости ученья? 

Когда подъячій строитъ домъ 

Въ пятьсотъ иль тысячъ въ двъстп, 

А служить онъ секретаремъ 

Въ Правленьи строгой правды, чести? 

Когда за низкій подлеца поклонъ 

И умъ ему и честь дается? 

Когда кто, внемля клеветѣ, 

Безъ справокъ вѣрность, честность давить 

И, засѣдая на судѣ, 

Невппныхъ жметъ, внновпыхъ рядить? 

По пусть худаго говорить, 

По твоему, о грекъ! не должно; 

Зачѣмъ, скажи, намъ не хвалить 

Достойно что хвалы псложпо? 

Зачѣмъ мпѣ не сказать: нашъ Царь 

И твердъ, и кротокъ, и чудесенъ, 

Когда вельможа и косарь 

Со мною въ томъ не разиогласень? 

Не льсти Царю въ глаза, или 

Молчи, когда онъ бнчъ народа. 

О! такъ; тогда ты не хвали; 

Глагола жди — съ Небесна Свода! 

Зачѣмъ къ началышку-отцу 

Скрывать въ душѣ нѣмое чувство? 



— 133 — 

Ужель ироевъ образцу 

Хвала — порокъ и льсти искусство? 

Зачѣмъ лишать хвалы талантъ 

Семеновыхъ, Жуковскихъ, Довыхъ? (*) 

Хвала для нихъ есть адамантъ, 

А паче для талантовъ иовыхъ. 

Артисту юпому скажи 

Два слова лестныхъ — выспрь онъ рѣетъ, 

Хвалой разумною, безъ лжи, 

И старца геній молодѣетъ. 

Хвалой разумною, я рекъ; 

Другая похвала отрава. 

Самолюбивъ всякъ человѣкъ, 

Нерѣдко ядъ — обширна слава. 

Взгляни на дутиковъ-пѣвцовъ, 

Сихъ геніевъ вошанокрылыхъ, 

За щедру дачу имъ вѣнцовъ, 

Они ткутъ тьмы стиховъ постылыхъ. 

Итакъ, въ своемъ ты Ручнпкѣ (**), 

О, грекъ! какъ хочешь, прихотничай; 

«Что въ сердцѣ, то на языкѣ», 

У насъ въ Руси такой обычай! 

Переходимъ къ послѣднимъ годамъ жизни Марты- 
нова. 

До самой своей смерти онъ несъ службу и былъ 
членомъ Главнаго Правленія Училищъ и правите- 
лемъ Канцеляріи Совѣта о Военныхъ Училищахъ. 
Но, кромѣ этихъ двухъ постоянныхъ должностей, 
нерѣдко назначали его членомъ въ различныхъ ко- 



(*) Довъ нзвѣстііый даровитый живописецъ. 

(**) ЕпсЫѵійіоп, по русски ручпикъ, ручная книга* 



— 134- — 

митетахъ: такъ, въ 1825 году, октября 2, онъ наз- 
наченъ былъ членомъ временнаго комитета, учреж- 
деннаго при Министерствѣ Народнаго Просвѣщенія 
для составленія проэкта устава учебныхъ заведеній. 

Привыкши къ дѣятельности самой обширной и 
разнообразной, онъ, по старой привычкѣ, вставалъ 
въ шесть часовъ утра, дѣлалъ большую прогулку, 
отправлялся на службу и приходилъ обыкновенно къ 
обѣду домой, въ кругъ нѣжно любимаго имъ семей- 
ства. Никто не зналъ, куда онъ обыкновенно ходилъ 
поутрамъ, новидѣли, что почти ежедневно, въ пять 
часовъ утра, когда всѣ въ семействѣ еще спали, къ 
нему являлся близкій его пріятель, академикъ 3 — въ, 
и они вмѣстѣ уходили со двора. Это сдѣлалось 
наконецъ до того обыкновеннымъ, что перестали 
интересоваться этими ранними посѣщеніями акаде- 
мика, таинственными ихъ прогулками вдвоемъ и не 
занималась, какъ вещью, переставшей быть давно 
любопытной. Но жена замѣчала, что деньги (онъ ни- 
когда ихъ не держал ъ въ кошелькѣ, а обыкновенно 
лежали онѣ у него кучками на письменномъ столѣ и 
подъ столомъ), весьма часто уменьшаются. Зная его 
разсѣяниость, она одинъ разъ замѣтила ему, не во- 
ру ютъ ли у него денегъ; но онъ отвѣчалъ, чтобъ 
она не безпокоилась, что это ей такъ кажется. 

Жена, перенесшая съ нимъ бѣдную, учительскую 
его жизнь въ одной комнаткѣ съ деревянною перего- 
родкою, видѣвшая потомъ, какъ постоянно увеличи- 
валось ихъ довольство и даже изобиліе, давно при- 
выкла вѣрить во всемъ мужу и питала къ нему довѣ- 
ріе и уважепіе самое безпредѣльное. Тѣмъ и кончи- 



— 135 — 

лось ихъ объясненіе, и по прежнему начались утрен- 
нія прогулки мужа, по прежнему посѣщающій акаде- 
микъ осторожно стучался въ пять часовъ утра въ его 
дверь ; они о чемъ-то толковали между собою и то- 
ропливо спускались съ лѣстницы. Таинственньирэти 
прогулки продолжались до самой смерти Мартынова. 
Только послѣ его кончины узнали, что они съ акаде- 
микомъ 3 — въ ходили по отдаленнымъ глухимъ 
переулкамъ, отыскивали бѣдныхъ и приносили имъ 
пособіе и утѣшеніе. Оказалось, что много было и 
такихъ семействъ (большею частно изъ простаго 
класса), которыя получали постоянную маленькую 
пенсію. Если обстоятельства ихъ улучшались, они 
указывали на другихъ бѣдняковъ,и, по надлежащемъ 
изслѣдованіи друзьями-Филантропами ихъ положе- 
нія, новые поступали на мѣсто выбывшихъ. 

По всей вѣроятности, то,чт6 Мартыновъ скрывалъ 
отъ всѣхъ и что узнали только послѣ его смерти, 
выразилось въ его пьесѣ: «Ожиданіе Неизвѣстнаго», 
гдѣ прекрасно и тепло представлено поджиданіе не- 
извѣстнаго благодѣтеля и его замѣшательство, когда 
голодныя, оборванныя дѣти и несчастная вдова, ца- 
луя платье и руки своего благодѣтеля, просятъ, 
чтобъ онъ сказалъ, наконецъ, имъ свое имя, а не- 
известный 

Ни слова имъ въ отвѣтъ, скрѣпился, 
Оставплъ плачущихъ въ избѣ, 
Захлопнулъ дверь и съ глазъ сокрылся. 

Этотъ неизвѣстный, смѣло можно сказать, нашъ 
благородный, чувствительный и симпатическій 



— 136 — 

переводчикъ «Греческихъ Классиковъ», это онъ, съ 
его безконечною добротою и скромностью. Въ под- 
тверждение того, какъ онъ много и усердно покро- 
вительствовалъ бѣднымъ, скрытно отъ всѣхъ, даже 
отъ собственнаго своего семейства, — скажемъ, что 
одинъ изъ сыновей его, въ день похоронъ отца, за- 
мѣтилъ, въ числѣ прочихъ присутствовавшихълицъ, 
множество бабъ, дѣтей, стариковъ, которые толпи- 
лись въ передней. Полагая, что это зѣваки, охотники 
до всякихъ церемоній, печаль ныхъ и веселыхъ, онъ 
спросилъ, что имъ надо. 

— Пришли покойничку генералу честь отдать, 
отвѣчалъ одинъ больной и худой старикъ : — ужь 
четыре года дѣткамъ моимъ помогаютъ. 

Тутъ наслѣдникъ услышалъ множество подоб- 
ныхъ признаыій отъ этихъ честныхъ бѣдняковъ, ко- 
торые различными способами узнавали имя своего 
неизвѣстнаго покровителя, знали его домъ, чинъ и 
Фамилію, хотя и показывали ему видъ, что они ни- 
чего о немъ не знают'ъ. Тутъ только узнали настоя- 
щую причину таинственныхъ прогулокъ на Петер- 
бургскую сторону и въ другія мѣста, и отчего 
Иванъ Ивановичъ часто возвращался безъ часовъ, 
безъ колецъ и запрещалъ считать деньги, лежавшія 
на столѣ и подъ столомъ. Будучи поэтъ по душѣ, 
Иванъ Ивановичъ, кромѣ чувства радости, которое 
обыкновенно испытываетъ человѣкъ, сдѣлавъ добро, 
находилъ еще въ этомъ что-то увлекательное и поэ- 
тическое, что ясно видно изъ слѣдующаго его сти- 
хотворенія, нигдѣ ненапечатаннаго. Заглавіе его: 
«Отдыхъ на Взморьи». 



— 137 — 

И впрямь большой чудакъ я сталъ: 

Отъ свѣта вовсе я отсталъ; 

Въ большихъ бесѣдахъ не бываю, 

Вельможъ двора не знаю. 

Меня зовутъ на шумный столъ — 

Я кланяюсь, и шуму волнъ 

Иду внимать на сине взморье: 

Тутъ сердцу моему просторъ. 

Пріятнѣй мнѣ наединѣ, 

На полусгнившемъ здѣсь бревнѣ 

Сидѣть на берегу зеленомъ 

И, въ разстояньи отдаленномъ, 

Смотрѣть на домикъ, гдѣ живетъ 

Старикъ во сто-семнадцать лѣтъ, 

Кому я нѣкогда отраду 

Прпнесъ, и за добро въ награду 

Слезъ теплыхъ, сладкихъ пролилъ токъ, 

И принялъ отъ него, какъ жить, урокъ. 

Благотворительность Мартынова была необыкно- 
венная, если взять во вниманіе его ограниченное со- 
стоите и то обстоятельство, что онъ отъ всѣхъ 
скрывалъ свои подвиги по этой части. Впрочемъ, 
онъ не скрывалъ тѣхъ дѣлъ, гдѣ онъ былъ только 
исполнителемъ и орудіемъ благотворительности дру- 
гихъ . Такъ , напримѣръ , услышавъ , что въ Пулковомъ 
погорѣли крестьяне, онъ на третій день послѣ пожа- 
ра, имѣя въ своихъ рукахъ значительную сумму, 
предоставленную въ его распор яженіе, отправился 
въ Пулково инкогнито, отъискалъ домъ выборнаго и 
попросилъ его собрать всѣхъ крестьянъ, у которыхъ 
сгорѣли домы. Здѣсь онъ роздалъ девятнадцати гла- 
вамъ семействъ, совсѣмъ погорѣвшихъ, по двѣсти 



— 138 — 

рублей, а тѣмъ, которые потерпѣли меньше вреда, 
по сту рублей, съ запискою ихъ именъ въ шнуровой 
книгѣ и съ роспискою трехъ грамотныхъ кресть- 
янъ. Обрадованные крестьяне пристали къ нему, 
чтобъ онъ объявилъ имъ свое имя; но онъ отвѣчалъ, 
что имъ благодарить его нечего, что онъ только испол- 
нилъ добрую волю другихъ. «Когда бы свои деньги 
достались въ другія руки, возразили крестьяне, то, 
можетъ быть, мы не увидѣли бы ихъ никогда.» Мар- 
тыновъ благодарилъ ихъ , но все-таки не сказалъ 
имъ своего имени, но назвалъ тѣхъ, деньгами кото- 
рыхъ онъ распорядился. Недаромъ, въ одномъ изъ 
своихъ ненапечатанныхъ стихотвореній, онъ съ та- 
кимъ жаромъ говоритъ : 

О! какъ бы я пмѣть желалъ 
Сокровища несмѣтны Креза! 
Благотворить я всѣмъ бы сталъ. 
Вотъ жадности забавна греза! 

Несмотря на то, что Мартыновъ скрывалъ отъ 
всѣхъ свои добрыя дѣла, никому о нихъ не говорилъ, 
хотя ближайшіе къ нему люди и догадывались объ 
этомъ, несмотря на досадную для насъ завѣсу, на- 
брошенную на всѣ прекрасные подвиги покойнаго, 
какъ будто въ обличеніе излишней его скромности, 
Богъ вѣсть какъ уцѣлѣлъ пожелтѣвшій, исписанный 
листъ его рукою, очевидно оторванный и обречен- 
ный на уничтоженіе. Слова эти замѣчательны и по 
изложен ію и по мысли, руководившей ихъ. Вотъ 
они : 



— 139 — 

«Доканчиваю III Пиѳійскую оду Пиндара; одѣ- 
ваюсь, какъ можно проще; отправляюсь въ походъ. 
Разсчитываю: несчастія и бѣдствія должно искать 
не въ каменныхъ домахъ (хотя и въ нихъ нерѣдко 
они гнѣздятся), но въ деревянныхъ, ветхихъ, полу- 
обрушившихся хижинахъ. Пускаюсь на Петербург- 
скую; уставши, беру Иванушку и пріѣзжаю. Не- 
долго я искалъ желаемаго. На воротахъ у одной са- 
мой ветхой хижины читаю надпись: домъ коллеж- 
ской совѣтницы К*** и тутъ же прибитъ билетъ, что 
этотъ домъ продается. Когда коллежская совѣтница 
живетъ въ такомъ домѣ, это знакъ хорошій.... для 
меня есть же и предлогъ войти къ ней. Вхожу: три 
рыжія, неболыпія собаки никакъ не пускаютъ ме- 
ня въ покой. Добрыя животныя! они равно охра- 
няютъ и богача и бѣднаго. Выходитъ старуха — 
воплощенная древность, унимаетъ собакъ и впу- 
скаетъ меня. Входя въ покой, я порядочно стукнулся 
головою о потолокъ, хотя я и невысокъ ростомъ — 
первый доводъ богатства хозяйки. 

« — Что вамъ надобно? спрашиваетъ меня аршин- 
ная старушка. 

« — У васъ прибитъ билетъ, что вы продаете свой 
домъ. 

« — Да, продаю. Хотя вѣкъ не таскалась по квар- 
тирамъ, да нечего дѣлать: нужда велитъ. 

«Я завожу разговоръ, точно желаю купить ея 
домъ ; вижу — бѣдность бѣднѣющая ! 

« — Чѣмъ же вы содержите себя? 

« — Я сама не понимаю, какъ меня питаетъ Богъ. 
У меня есть небольшой садъ , а въ немъ яблони : онѣ 



приносили мнѣ въ годъ что нибудь на пропитаніе; 
а послѣ воды, какъ заборы всѣ повалило, не получи- 
ла я ни одного яблока: все добрые люди обобрали; 
случалось, что и сама слышала, какъ ночью прихо- 
дили за ними, но боялась выходить. 

« — А собаки ваши? 

ее — II собаку одну убили. 

« — Были ли у васъ дѣти? 

« — Сынъ, но убитъ на войнѣ еще при матушкѣ 
Елисаветѣ Петровнѣ. 

«Сбрасываю маску и дѣлаю надлежащій при- 
ступъ : 

« — Сударыня! видя ваше бѣдное состояніе, въ 
надеждѣ, что вы не откажетесь, вручаю вамъ сто 
рублей; покорно прошу ихъ принять. 

«Старуха встаетъ съ мѣста и крестится. «Госпо- 
ди Боже ! Ты послалъ мнѣ этого господина ! » Выпи- 
мая деньги и книгу, я спрашиваю, умѣегъ ли она 
писать (*). «Умѣла кое-какъ, но не пишу со смерти 
своего мужа. Онъ завѣщалъ въ духовной, чтобы я 
бросила писать. Вдовамъ, сказывалъ онъ, ремесло 
это не годится. » Каково наставленіе? и каково испол- 
неніе? 

« — Какже намъ теперь сдѣлать? спрашиваю: — 
вѣдь надобно росписаться ; я съ собою имѣю чер- 
нильницу и перо. 



(*) Изъ всего видно, что въ дѣлѣ этомъ Мартыновъ 
распоряжался какими-то чужими деньгами, ассигнованными 
на добрыя дѣла, 



— ш — 

«Послѣ множества хлопотъ, росиисался маляровъ 
мальчишка ; старушку просилъ , чтобъ не благода- 
рила, ибо дѣлаю добро не я. При разставаньи ста- 
руха опять возобновляетъ свою просьбу, чтобъ я 
сказалъ, кто я; но я опять повторилъ ей имя той 
особы, которую она можетъ помянуть въ своихъ 
старческихъ молитвахъ. Нанимаю Иванушку и лечу 
въ другое мѣсто, къ знакомому. Это еемидесяти-пя- 
тилѣтній старикъ, бывшій нѣкогдавъ бѣдиомъзваніи 
учителя, не получающій нѣсколько десятковъ лѣтъ 
ни жалованье, ни пенсіона и не имѣющій никакого 
вѣрнаго средства къ пропитанію. Нужды его про- 
стирается дотого, что онъ во всю зиму отказываетъ 
старому своему остову и холодной крови въ согрѣніи 
топкою печки. 

«Я узналъ его вотъ по какому случаю. Не болѣе 
полугода, онъ, не означнвъ своего имени, объявилъ 
въ вѣдомостяхъ, что въ такомъ-то мѣстѣ города и 
проч. продаются неболыпія собранія минераловъ, 
раковинъ, монетъ и книгъ. Я тогда отправился въ 
указанное мѣсто, не найду ли чего купить для себя. 
И чтожь нашелъ? Собранія сіи самыя скудныя, а 
книги ветхія, разрозненныя. Пересмотрѣвъ все, я 
нашелъ годными для себя только отрывокъ Двинска- 
го Лѣтописца, Нарушевичеву Тавриніюи переведен- 
ную на эллинскій языкъ архіепископомъ Евгеніемъ- 
Булгаромъ оду Петрова — князю Потемкину. Запла- 
тивъ, что слѣдовало, я уѣхалъ ; но горестная Фигура 
старика долго не выходила у меня изъ головы. Че- 
резъ нѣсколько времени является ко мнѣ старикъ съ 
ношею книгъ (недоумѣваю, какъ онъ провѣдалъ 



— 142 — 

обо мнѣ) , въ числѣ коихъ было нѣсколько такихъ , 
кои считалъ онъ нужными для меня. Я спрашиваю, 
что онѣ стоятъ. Ничего — отвѣчаетъ онъ — прошу 
принять ихъ, такъ какъ вамъ нужныя, даромъ. За- 
мѣтивъ ему, что въ его состояніи дѣлать подарки 
не кстати, я у говорить его принять сумму, которую 
считалъ, по крайней мѣрѣ, втрое противъ настоя- 
щей цѣны книгъ. Итакъ, вхожу къ нему. Покой его 
холодный, почти безъ оконъ. Ко мнѣ идетъ навстрѣ- 
чу, въ запачканномъ тулупѣ, въ валенцахъ, подпи- 
раясь палкою, едва движущійся, но живой остовъ. 

« — Здоровы ли вы? спрашиваю его. 

« — Чего, батюшка! отвѣчаетъ : — меняпереѣха- 
ли лошади. Шелъ я по Гороховому переулку и по- 
палъ между каретъ; я же глухъ: не слышу, хоть, 
можетъ быть, и кричали.... переѣхали по рукамъ и 
ногамъ. Вотъ съ тѣхъ поръ не могу еще оправиться. 

«Изъявивъ старику сердечное сожалѣніе о новомъ 
его несчастіи, спрашиваю, сбылъ ли онъ сколько ни- 
будь своихъ вещей. 

« — Нѣтъ. Кому купить? Въ училища минералы 
присылаютъ изъ Сибири; а изъ частныхъ людей 
много ли у насъ охотниковъ до нихъ? Такая бѣда! 
вѣрите ли, вотъ всего только у меня денегъ, указы- 
вая на два гривенника, лежавшіе на столѣ. 

«Пожалѣвъ и объ этомъ, говорю: я пріѣхалъ къ 
вамъ по нужному дѣлу. Я сдѣланъ ревизоромъ по 
счетнымъ дѣламъ всѣхъ приходскихъ учелищъ. Раз- 
сматривая счетныя книги, нашелъ я въ нихъ нѣкото- 
рыя упущенія ; одно изъ нихъ исправить зависитъ 
отъ васъ. Вы, служа учителемъ, не росписались 



— 143 — 

какъ-то въ полученіи жалованья, и вынимаю книгу 
изъ-за пазухи. Старикъ надѣваетъ очки, читаетъ: 
выдано коллежскому совѣтнику.... триста рублей. 
Смотритъ опять въ книгу. «Не помню, право.» 

«Подумавъ нѣсколько и посмотрѣвъ на меня при- 
стально, плачетъ и поднимается меня цаловать. — 
Отъ васъ принимаю — говоритъ глухо и скорого- 
воркой — и садится росписываться ; но прочитавъ 
опять свое имя: да это не мнѣ, говоритъ. Я надвор- 
ный совѣтникъ, а тутъ сказано коллежскій.... Но я 
убѣдилъ его, что это ошибка. Старикъ росписывает- 
ся и, крестясь, со слезами приыимаетъ деньги. 

« — Да благословитъ васъ Богъ во всѣхъ вашихъ 
предпріятіяхъ ! Вы не можете имѣть худыхъ, сказалъ 
мнѣ при уходѣ сей несчастный страдал ецъ. 

«Отъ него пошелъ я въ другое мѣсто. 

«Я имѣлъ въ виду одну добрую, пожилую дѣвицу, 
которая работала до изнвхМоженія силъ. Прихожу къ 
ней, безъ дальнихъ предвареній, вынимаю книгу и 
прошу росписаться въ полученіи пятисотъ рублей. 
Какъ смутила эту почтенную дѣвицу такая радость. 
Скромность дѣвичья не позволила ей выйти изъ пре- 
дѣловъ ; но я замѣтилъ, что она насилу могла роспи- 
саться дрожащею рукою; два слова благодарности, 
и то несвязныя, прерваны были двумя ручьями 
слезъ. Отсюда я немедленно помчался на Ивану ш- 
кѣ (*) въ четвертое мѣсто. Это было несчастное 



(*) Курсивъ въ подлинникѣ. Замѣтизіъ вообще, что нашъ 
деликатный переводчикъ не называлъ иначе извощиковъ 
какъ Иванушка, и терпѣть не могъ слова Ванька. 



— ІМ — 

семейство, которое жило нѣсколько лѣтъ у меня и по- 
слѣ роковаго наводненія,лишась отца семейства, жи- 
ло уже безъ платы; несчастная, но поведеніемъ 
своимъ достойная счастія, вдова, съ пятью малолѣт- 
ними дѣтьми, не имѣющая никакихъ способовъ къ 
содержанію себя и дѣтеіі, кромѣ вспоможеній , дѣ- 
лаемыхъ ей сострадательными сердцами. Не безъ 
труда было исполнить здѣсь то желаніе мое , чтобы 
сохранилось въ тайнѣ добро ; вдова не умѣетъ пи- 
сать, дѣти также. Однако, увидѣвъ старшую дочь, 
которая когда-то училась въ пансіонѣ, я сиросилъ: 
вы, безъ сомнѣнія, уже научились писать. 

« — Очень мало; я пишу худо. 

« — Да вотъ не угодно ли вамъ посмотрѣть, ска- 
зала мать: — у нея есть тетрадка. 

« — Почеркъ изрядный, говорю : можете ли вы уже 
писать отъ себя. 

« — Иѣтъ. 

« — По крайней мѣрѣ нѣсколыю словъ. 

« — Нѣтъ. 

« — А если написать вамъ, то, безъ сомнѣнія, спи- 
сать можете? 

« — Могу. 

«Послѣ сего отвѣта, беру лоскутокъ бумаги и пи- 
шу то, что она должна написать въ шнуровой книгѣ. 
Дочь съ большою трудностью, одиакожь, вписы- 
ваетъ въ книгу мною написанное. Я прошу ее про- 
читать, она съ медленностію разобрала: оныя день- 
ги триста рублен получила М.... Д.... Вынимаю 
деньги.... Скрывать здѣсь свое имя я уже не могъ, 



— 145 — 

вопреки принятому мною правилу. Надобно было ви- 
дѣть, что произошло въ семъ семействѣ. Если само- 
любию каждаго позволено писать съ себя портреты, 
то я желалъ бы написан у быть въ тогдашнемъ моемъ 
положеніи. Кипренскій! Довъ! воображенію вашему 
не нужно было бы дѣлать напряженій. Я сидѣлъ на 
ветхОхМъ стулѣ, за простымъ сосновымъ столомъ; 

передо мною » 

Этими словами рукопись прерывается. Но доволь- 
но: тѣ многочисленныя добрыя дѣла, о которыхъ мы 
слышали, та молчаливая благотворительность, кото- 
рою Мартыновъ отличался и никому о ней не гово- 
рилъ, слишкомъ ясно видны изъ приведенныхъ 
словъ. Видно, что дѣло это было для него не новое 
и онъ дѣйствовалъ, какъ опытный уже и искушен- 
ный Филантропъ, помогая тамъ, гдѣ дѣйствительно 
нуждались, а не тамъ, гдѣ просятъ. 

До самой своей болѣзни, Мартыновъ, какъ мы уже 
сказали, постоянно ходилъ на службу, остальное 
аремя посвящалъ чтенію и письму. 

«Много у меня свободнаго времени, говорилъ 
онъ, приходя късвоимъ дѣтямъ: — пойдемъ занимать- 
ся ботаникой.» 

Кромѣ ботаническихъ занятій, которыми онъ за- 
нимался основательно и серьёзно, его всегда заста- 
вали съ географическою картою, передъ глобусомъ, 
надъ которымъ онъ просиживалъ въ глубокомъ раз- 
думьи по цѣлымъ часамъ. Онъ часто исчерчивалъ 
каран дашемъ глобусъ до такой степени, что глобусъ 
послѣ никуда не годился, и онъ покупалъ новый и 
снова его исчерчивалъ... На геограФическіе атласы 



— 146 — 

и карты объ издерживался охотно и говорилъ, что, 
послѣ словесности, самыя лучшія науки — геограФІя 
и исторія. 

« — А ботаника? спрашивалъ его сынъ. 

« — Ахъ, мой другъ, тамъ цвѣты , безъ которыхъ 
и жить невозможно. 

Одинъ разъ, не задолго передъ смертью, онъ 
ушелъ изъ дому и вернулся, сверхъ обыкновенія, 
не въ духѣ и опечаленный. Никто не зналъ причины, 
потому что не смѣли тревожить старика, вѣчно чѣмъ 
нибудь озабоченнаго и занятаго. Но одинъ изъ сы- 
новей прокрался въ его кабинетъ, въ который ни- 
кто не смѣлъ входить , и даже прислутѣ не позволя- 
лось тамъ ничего убирать, ибо вся огромная комна- 
та завалена была книгами, Фоліантами и т. д., кото- 
рые лежали на полу, на окнахъ, на стульяхъ, на ди- 
ванахъ. Прокравшись въ кабинетъ, сынъ осматри- 
валъ все съ изумленіемъ и увидѣлъ на столѣ какой- 
то огромный, толстый листъ бумаги, на которомъ 
крупными буквами написано было : Участь Класси- 
ков о. Вотъ эти стихи : 

Сегодня утроить я случайно 

Зашелъ туда, гдѣ трынь-трава 

Все, что мы чтимъ кеобычаинымъ. 

Гдѣ — ужасть! — слава дешева, 

Гдѣ въ кпигахъ мало знаютъ толку, 

Ихъ за 6езцѣиок5 отдаютъ. 

И не одну увндѣлъ полку 

Тамъ «Классики» мои гнетутъ.... 

«Что стоить книга: «О Высокомъ»? (*) 






(*) Лоигииъ, часть XVIII. 



— 147 — 

Спросилъ я. — Рубль. «А Иродотъ?» 

— Весь, или часть? скажите толкомъ. 

«Часть первая. » — Извольте, вотъ. 

«Что жь стоитъ?» — Два; вы что дадите! 

Съ досады я купцу въ отвѣтъ 

Ни слова. — Что жь? Скажите, 

Или купить охоты нѣтъ? 

Вотъ участь «Классиковъ» какая! 

Продавшій эти книги — воръ, 

Цѣны и толку въ нихъ не зная, 

Ихъ отдалъ, какъ ничтожный соръ! 

А продавецъ — его глупѣе, 

Съ цѣкой не справясь, продаетъ, 

Какъ можно только дешевѣе. 

Вотъ бѣдекъ кѣмъ ученый свѣтъ! 

Я прихожу домой съ досадой 

На уииженье стариковъ. 

Такой-то воздаютъ наградой 

За трудъ и воръ и братъ ословъ! 

Это стихотвореніе, драгоцѣнное для біограФа, кро- 
мѣ того, заключаетъ въ себѣ такую горькую сатиру, 
исполнено такого сильнаго негодованія, какое мо- 
гутъ испытать только высшіе темпераменты. Не мел- 
кое авторское самолюбіе руководило рукою автора , 
но горестное созианіе, что много еще нужно време- 
ни соотчичамъ, чтобъ чтеніе доставляло имъ не одно 
удовольствіе, но необходимую духовную потреб- 
ность и пищу, какъ хлѣбъ и воздухъ. Это, можетъ 
быть, единственный случай въ жизни Мартынова, 
единственный гнѣвъ и какъ бы раскаяніе въ тщет- 
ности своихъ трудовъ и горькое убѣжденіевъ небла- 
годарности своихъ соотечественниковъ. 



— 148 — 

Между тѣмъ, Мартыновъ скоро возвратился къ 
обычнымъ свопмъ занятіямъ. Онъ скоро издалъ двѣ 
небольшія книжки Плутарха : О слушаніи и Добро- 
дѣтельныя женщины въ древности. Узнавъ, что 
проФессоръ С.-Петербургскаго Университета Гре- 
фе вводитъ произношеиіе въ греческомъ языкѣ эраз- 
мово, между тѣмъ, какъ у насъ издавна принято 
соотвѣтственное древнему и новому, онъ не могъ 
снести этого равнодушно и написалъ разсужденіе 
«О произношеніи греческихъ буквъ». для предо- 
хранения отъ нтъмещшю соблазна, какъ выразился 
митрополитъ Евгеній, бывніій въ восторгѣ отъ этого 
разсужденія. «Совѣтъ вашъ о произношеніи нѣкото- 
рыхъ греческихъ буквъ — пишетъ онъ къ Марты- 
нову — весьма оспователенъ и особливо нынѣ очень 
въ спору. Общее для всѣхъ языковъ и всегдашнее 
правило: изиз Іопиепіі Ма^ізіег, епдет репей (гово- 
ритъ Горацій) агЬіІгіит еі ]и§ еі погта Іодиепсіі. Но 
выговору древнихъ грековъ мы въ точности подра- 
жать уже не можемъ. Итакъ, по крайней мѣрѣ, долж- 
ны мы подражать потомкамъ грековъ, а не проФес- 
сорамъ, пріѣхавшимъ изъ западныхъ школъ пере- 
учивать насъ по своимъ догадкамъ.» Вопросъ этотъ 
такъ сильно занималъ нашего эллиниста, знавшаго 
оттѣнки даже мѣстиыхъ провинціальныхъ грече- 
скихъ нарѣчій, что онъ началъ хлопотать о распро- 
странении своей брошюры. Министерство Народна- 
го Просвѣщенія издало его разсужденіе на свой 
счетъ и разослало его по училищамъ гражданскимъ; 
впослѣдствіи, онъ выхлопоталъ, чтобы оно было ра- 
зослано и по училищамъ духовнымъ, хотя, въ пос- 



— Н9 — 

лѣднихъ, по большей части, не держались Эразма 
и Рейхлинга. Но Мартыновъ долго тревожился, что 
подобный ноізовведеніяпсказятъ божественный языкъ 
Гозіера, Соі>окла и Пин дара. 

Въ 1828 году экономъ вселенскаго патріаршеска- 
го престола и проповѣдникъ константинопольскій, 
пресвитеръ Константинъ Экономить, предпринялъ 
издать книгу на гречеекомъ языкѣ, съ русскнмъ пе- 
реводомъ : Опытъ о ближаншемъ сходетвть языка 
славяноросеіііскаю съ греческимъ. Мартыновъ, лю- 
бивши* все, что только носило на себѣ признакъ 
серьёзной мысли, принялъ на себя съ удоволь- 
ствіемъ надзоръ за изданіемъ этой книги и за ис- 
правленіемъ русскаго перевода, о чемъ говоритъ въ 
предисловіи къ первой части самъ сочинитель. 

Въ 1832 году, въ Совѣтѣ о Военно-Учебныхъ За- 
веденіяхъ возникло недоумѣніе, Гречеву ли грамма- 
тику ввести въ эти заведенія, въ которыхъ она уже 
и преподавалась, или Востокову, принятую Мнни- 
стерствомъ Народнаго Просвѣщенія. Это заинтере- 
совало Мартынова, и онъ сдѣлалъ «Сводъ Граммати- 
ки Востокова и Греча», съ прибавленіемъ собствен- 
ныхъ сочиненій: 1) о словорасположеніи вообще и 
свойственномъ русскому языку въ частности; 

2) игра согласныхъ буквъ въ словопроизводствѣ ; 

3) опытъразбораграмматическагоиі) опытъ разбора 
стихотворческаго и критическаго. Но сводъ этотъ 
преимущественно былъ изданъ имъ съ тою цѣлью, 
чтобъ всякій могъ видѣть , что лучше предложено у 
г. Греча или г. Востокова, что надобно исправить, 
что излишне и чего недостаетъ. Въ Бозѣ почиваю- 



— 150 — 

щій Великій Князь Михаилъ Павловичъ, какъ глав- 
ный начальникъ Пажескаго, всѣхъ сухопутныхъ ка- 
детскихъ корпусовъ и Дворянскаго Полка, поднесъ 
печатный экземпляръ сочиненія Мартынова, какъ 
правителя Канцеляріи Совѣта о Военныхъ Учили- 
щахъ, Императору Николаю I. Его Величество, при- 
нявъ книгу съ благосклонностью, пожаловалъ Мар- 
тынову брильянтовый перстень въ двѣ тысячи руб- 
лей. Съ этимъ подаркомъ случилась замѣчательнѣй- 
шая исторія, вполнѣ доказывающая все безконечно 
доброе сердце Мартынова. 

Иванъ Ивановичъ долго носилъ пожалованный 
перстень на пальцѣ; но одинъ разъ замѣтили, что 
онъ пришелъ безъ него. Домашніе осторожно дали 
ему этозамѣтитъ; но онъ отвѣчалъ, что перстень 
спрятанъ. Нескоро послѣ того узнали, и то черезъ 
посредство одного знакомаго, что перстень былъот- 
данъ бѣдному семейству, которое три года жило 
безъ всякихъ средствъ, глава семейства былъ въ ни- 
щетѣ и умеръ, жена лежала въ оспѣ, а дѣти въ бо- 
лѣзняхъ и лохмотьяхъ ("). Лучшаго и благороднѣй- 
шаго употребленія невозможно было сдѣлать, пожер- 
твовавъ великодушный Монаршій подарокъ на такое 
доброе дѣло! По всей вѣроятности, подъ вліяніемъ 
этого случая, онъ по обыкновенной своей привычкѣ 
передалъ его въ стихахъ, единственномъ источникѣ, 
изъ котораго можно догадываться, при пособіи сооб- 
щенныхъ намъ свѣдѣній, какъ много онъ дѣлалъ 



(*) Сообщено А. Я. К. 



— 151 — 

добра, о которомъ никто не зналъ. Вотъ, что он ь 
лишетъ : 

Какъ весело сегодня мнѣ! 
Какая в*ь чувствахъ льется сладость! 
О, посѣщай такая радость 
Почаще сердце ты мое! 

Я по трудамъ гулять пошелъ: 
Прогулки часто мнѣ полезны, 
И токи осуши лъ всѣмъ слезны, 
Лишь въ хижину одну зашелъ. 

Три года на одрѣ лежитъ 

Измученная злымъ недугомъ, 

На вѣкъ раставшись съ вѣрнымъ другомъ, 

И помощи ни въ комъ не зритъ. 

Малютокъ шесть стоять при ней, 
Какъ тѣнь отъ гладу изнуренны; 
Я взоры отврати лъ смущенны.... 
Малюткамъ снѣдь, врача далъ ей. 

Я часто радости дарю, 
Самъ радости тогда жь вкушаю. 
Не для хвалы и льстива слова, — 
Для перла самого добра. 

Но кромѣ неизвѣстныхъ добрыхъ дѣлъ, о которыхъ 
мы, за неимѣніемъ подтвердительныхъ Фактовъ, 
много не распространялись, — Мартыновъ былъ 
открытымъ благотворителемъ молодыхъ людей, прі- 
ѣзжавшихъ въ столицу для поступленія въ корпуса 
и другія заведенія. Будучи правителемъ Канцеляріи 
Совѣта оВоенныхъ Училищахъ до самой своей смер- 



— 152 — 

ти, онъ имѣлъ много случаевъ быть полезнымъ не- 
достаточнымъ дворянскимъ дѣтямъ, не только доб- 
рымъ совѣтомъ, но и дѣломъ. Такъ, напримѣръ, 
когда онъ занималъ большую казенную квартиру, 
то принималъ къ себѣ на домъ по десяти и болѣе мо- 
лодыхъ людей, приготовлялъ ихъ и кормилъ безъ 
всякаго возмездія. Очевидецъ намъ разсказывалъ, 
что къ нему являлись иногда бѣдняки въ лаптяхъ, 
едва умѣющіе русской грамотѣ, и, представивъ ему 
свои метрическія свидѣтельства, просили определить 
ихъ куда нибудь, говоря, что они имѣютъ большое 
желаніе учиться и служить. Такимъ лицамъ Марты- 
новъ охотнѣе передъ прочими давалъ у себя помѣ- 
щеніе, ибо его постоянное было правило, что «бѣд- 
няку безъ ума обойдтись невозможно». Заговоривъ 
однажды объ этомъ, онъ сказалъ слѣдующій экс- 
промтъ : 

Кому съ умомъ нужнѣе голова? 

Богатому или забытому судьбою? 

Вотъ отповѣдь, хотя и не нова: 

Богатому съ набитою мошною 

Башку свою удобно замѣнпть. 

А бѣдному — какъ безъ ума пробыть! (*) 



(*) Вообще, до какой степени Мартыновъ любиль поэзію 
и калъ мало счигалъ себя поэтомъ, могутъ служить слѣ- 
дующіе стихи, отысканные нами вь его бумагахъ и нигдѣ 
не напечатанные: 

О! не тревожьте вы меня, 

Поэзіи причуды милы! 

Нѣтъ Пушкина во мнѣ огня, 



— 153 — 

Впрочемъ, Мартыновъ былъ благотворителен не> 
только тѣхъ лицъ, бѣдность которыхъ слишкомъ 
очевидно проглядываетъ сквозь дыры ихъ некраси- 
ваго платья, но онъ, по мѣрѣ силъ, помогалъ еще 
той бѣдности, которая горда, ходитъ опрятно и чи- 
сто, но въ сущности такъ же плачевна, какъ и пер- 
вая. Въ доказательство того, что онъ помогалъ и 
этимъ гордымъ бѣднякамъ, приводимъ слѣдующее 
письмо извѣстнаго стихотворца гра<і>а Хвостова, 
адресованное на имя Мартынова : 

«Милостивый государь мой Иванъ Ивановичъ! Ва- 
шего Превосходительства мои 4-й и 5-й томы въ 
рукахъ, — слѣдовательно вы тамъ можете усмотрѣть 
мое глубокое уваженіе къ знанію вашему Греческа- 
го языка. Я говорю о переложеніяхъ моихъ изъ Ана- 
креона, сего отмѣнно забавнаго піиты, о стихахъ 
моихъ въ 5-мъ томѣ вамъ посвященныхъ, подъ име- 
немъ : Переводчику классиковъ и о многихъ другихъ 
отзывахъ, сіяющихъ въ полномъ моемъ изданіи; а 
теперь приступаю съ покорнѣйшею просьбою : по- 
могите переводчику нѣкоторыхъ гимновъ ; научите 
его и покровительствуйте ему : получить мѣсто на- 



Жуковскаго волшебной силы. 
По приговору злыхъ головъ, 
Я сталъ второй Хвостовъ. 

Стихи эти носятъ заглавіе: Собственное негодованіе. Силь- 
ная и нѣжная душа Мартынова, чующая во всѣмъ и вездѣ 
поэзію, словно грустила о томъ, что природа не дала ему 
первостатейнаго поэтйческаго таланта, тогда какъ онъ 
просыпался и засыпалъ со стихами на устахъ. 

Т 



— 154 — 

ставника въ здѣшней гимназіи. Вручитель сего есть 
Авксентій Матвѣезичъ М-ъ, Титулярный Совѣт- 
ч никъ, дайте ему способы напечатать гимны или въ 
Россійской Академіи, или гдѣ по вашему мнѣнію 
удобнѣе къ прибылямъ. Мы знаемъ, что вы покро- 
вительствуете бѣдныхъ стихотворцовъ, и мѣста 
онымъ пріискиваете, и возвышеннымъ совѣтомъ 
снабжаете. Жуковскій мнѣ говорилъ, что вы какъ 
будто простудились. Думаю скоро васъ видѣть. Ва- 
шего Превосходительства покорный слуга граФЪ 
Хвостовъ.» (*) 

Съ начала 1833 года — года смерти Мартынова — 
не было замѣтно никакихъ признаковъ, чтобъ онъ 
разстроилъ свое здоровье. Напротивъ , несмотря на 
свои шесть десятъ-два года, онъ былъ, по прежнему, 
бодръ, свѣжъ и дѣятеленъ. Въ послѣднее время онъ 
написалъ огромнѣйшую рукопись листовъ въ полто- 
раста (писанныхъ) «Аюбословъ, или опытъ легчай- 
гиаго способа познакомить діътей съ главнѣйшими 
правилами русской грамматики» , съ эпиграФОМЪ 
изъ Шатобріаыа: Тотъ, кто хочетъ привести въ по- 
рядокъ идеи ребенка, подобенъ тому, кто хотѣлъ 
бы привести въ порядокъ находящееся въ пустой 
комнатѣ. Ненапечатанная эта рукопись, о которой 
мы будемъ еще говорить, поражаетъ трогатель- 
ностью своего вступленія: «Дѣти: нѣкогда скудныя 
познанія мои въ природномъ языкѣ и словесности, 
подобнымъ вамъ дѣтяхмъ разныхъ возрастовъ и обо- 
ихъ половъ, передавалъ я изустно. Съ малютками 






(*) ОрѳограФІя соблюдена согласно съ подлинникомъ. 



— 155 — 

лепеталъ я, какъ малютка; съ возрастными, какъ 
сверстникъ ихъ, и знакомилъ ихъ съ правилами и 
красотами слова, прилично лѣтамъ каждаго. Съ ка- 
кимъ удовольствіехмъ смотрѣлъ я на нихъ, когда они, 
превратясь всѣ, такъ сказать, въ слухъ и устремивъ 
на меня глазенки, старались какъ бы поглотить мои 
наставленія! Толикое вниманіе ихъ воскриляло мое 
усердіе быть имъ полезнымъ всемѣрно ; и мы всѣ 
были вознаграждены достойнымъ образомъ: они 
успѣхами въ познаніяхъ, я удовольствіемъ видѣть 
ихъ успѣхи и благоволеніемъ ко мнѣ начальства. Не- 
забвенна на всегда пребудетъ для меня сія эпоха 
жизни моей! Дѣти! всѣ сіи удовольствія для меня 
давно уже миновали... Съ тѣхъ поръ я сдѣлался 
опытнѣе, и, слѣдовательно, наставленія мои, мо- 
жетъ быть, принесли бы вамъ пользу гораздо боль- 
шую. Но я уже немолодъ; тѣлесныя мои силы изне- 
могаютъ, хотя рвеніе быть вамъ полезнымъ во мнѣ 
не потухло. 

«Итакъ, вмѣсто наетавленій изустныхъ, я хочу 
уелаждать преклонныя лѣта свои бесѣдою съ вами 
письменно. Ясоставилъее для дѣтей разныхъ возра- 
стовъ: съмалолѣтними толкую о томъ, чтб они могутъ 
понимать. Разсматриваю нѣсколько сочиненій чу- 
жихъ, и разсматриваю ихъ такъ, какъ бы вижу васъ 
предъ собою, слушающихъ меня. Старикъ все еще 
горитъ желаніемъ говорить съ вами объ искусствѣ 
писать правильно и красно, научать васъ чувство- 
вать красоты въ сочиненіяхъ и давать отчетъ въ 
семъ чувствованіи, равно какъ и въ чувствованіи 
недостатковъ. Легко сказать: это прекрасное сочи- 



— 156 — 

неніе, это дурно написано; но не легко то или дру- 
гое доказать. Симъ образомъ надѣюсь внушить вамъ 
любовь къ русскому слову и писателямъ его, сдѣлать 
васъ основательными и безпристрастными судьями 
чужихъ сочиненій, а можетъ быть, и хорошими пи- 
сателями». 

Считаемъ лишнимъ прибавить съ своей стороны 
хотя одно замѣчаніе къ этимъ мягкимъ, ласкающимъ 
сердце словамъ нашего почтеннаго старца, все еще 
горящаго любовью къ искусству, къ дѣлу и къ 
пользѣ. 

Сверхъ «Любослова», въ послѣднее время Марты- 
новъ написалъ болѣе сорока (писанныхъ) листовъ 
«О глаюлѣ». Рукопись эта также не напечатана, и 
о ней мы будемъ также говорить въ слѣдующей 
статьѣ. Но нельзя не дивиться этой, говоря по совѣс- 
ти, исполинской дѣятельности, если къ этому еще 
прибавить, что огромнѣйшее его сочиненіе «Энци- 
клопедія встьхъ человѣческихъ познанііі» , состав- 
лявшее страшный рукописный Фоліантъ, погибло во 
время наводненія, и Мартыновъ болѣе скорбѣлъ о 
томъ , что подмочило книги Сперанскаго , чѣмъ о потерѣ 
своего многолѣтняго труда. Трудъ этотъ образовался 
въ промежутки времени сочиненія уставовъ для 
учебныхъ заведеній, во время его блистательнаго 
директорства по Департаменту Министерства На- 
роднаго Просвѣщенія, въ часы досуга и хлопотъ по 
изданію «Сѣвернаго Вѣстника», частаго посѣще- 
нія, по этому поводу, театровъ для оцѣнки пьесъ и 
игры актеровъи, накомецъ, во время изданія «Лицея», 
журнала, непосредственно возникшаго послѣ пре- 



— 157 — 

кращенія «Сѣвернаго Вѣстника». Если къ этому 
присоединить еще остальные его труды, сверхъ 
многихъ переводовъ съ Французскаго. двадцать- 
шесть частей «Греческихъ Классиковъ», переведен- 
ныхъ и объясненныхъ, его ботаническіе словари, 
ревностное участіе въ занятіяхъ Минералогическаго 
Общества, котораго онъ былъ основателемъ, по- 
стоянное присутствіе въ засѣданіяхъ Россійской 
Академіи и доставленіе въ ея Словарь словъ по 
разнымъ наукамъ, искусствамъ и ремесламъ, тру- 
ды до самой смерти по должности правителя 
Канцеляріи Совѣта о Военныхъ Училищахъ и 
члена Главнаго Правленія Училищъ, постоянное 
чтеніе русскихъ, Французскихъ, нѣмецкихъ , латин- 
скихъ и греческихъ книгъ, — если, говоримъ, все это 
вспомнить, то невольное изумленіе сообщится при 
видѣ подобной дѣятельности. 

Когда успѣвалъ все дѣлать этотъ человѣкъ — это 
тайна его необыкновенной души , преисполненной 
святой любви, энергіи и неутомимости. Близкіе къ 
нему люди сказывали намъ, что, часто во время мно- 
готрудныхъ занятій своихъ, онъ неспалъ болѣе че- 
тырехъ часовъ , и всегда былъ здоровъ и никогда не 
былъ боленъ. Изъ-за рабочаго стола онъ вставалъ и 
протягивалъ руку къ бумажному свертку , въ кото- 
ромъ были уже заранѣе приготовлены деньги для 
театра. Зная его разсѣянность , заботливая жена за- 
благовременно клала деньги , завернутыя въ бумаж- 
ку (кошельковъ онъ терпѣть не могъ), въ его шляпу. 

Посѣтивъ, однажды, ззѣринецъ Лемана,-при/>ыв- 
шій въ Петербургъ изъ Лондона послѣ наводненія, 



— 158 — . 

1824 г. , Мартыновъ написалъ по этому поводу пись- 
мо къ своему другу П. А. Словцову, — письмо, 
представляющее цѣлый зоологическій трактатъ. Изъ 
этого письма , написаннаго очевидно наскоро и не- 
разборчиво, узнаемъ, что шакалъ надѣлалъ много 
ему хлопотъ при переводѣ «Иліады». «У Гомера 
названъ онъ Ѳыд іЬоа — пишетъ Мартыновъ — но 
это названіе принадлежитъ нынѣ цѣлому роду, ко- 
торый у древнихъ зоологовъ не опредѣленъ съ точ- 
ностію; а у новѣйшихъ, по распространеніи зооло- 
гіи и приведеніи ея въ систему , названіе сіе удали- 
лось отъ прежняго своего знаменованія , или, луч- 
ше сказать, развѣтвилось на породы. Теперь я ви- 
дѣлъ сего звѣрка въ натурѣ и весьма понимаю, для 
чего названъ онъ у зоологовъ шриз сапіз , а по Фран- 
цузски Іоир сеѵгіег. Онъ почитается другомъ льва 
потому , что дѣтищамъ его находитъ и приноситъ 
пищу. Здорово, звѣрь, заставившій ^столько меня 
потѣть и притуплять зрѣніе! Хозяинъ шакала ска- 
зываетъ , что онъ такъ робокъ или стыдливъ , что 
при людяхъ никогда не ѣстъ и для того кормится 
ночью , когда никого не видитъ. — Отчего онъ без- 
престанно дрожитъ? спросилъ я. — «Отъ злости, 
отвѣчалъ хозяинъ по нѣмецки. Онъ все хочетъ кого 
нибудь укусить.» Робость, злость и угодливость 
льву въ одномъ звѣрѣ! Чудное смѣшеніе свойствъ! 
Ахъ , батюшка , видѣлъ я бѣлаго морскаго медвѣдя! 
При первомъ взглядѣ ироизводитъ какое-то сожалѣ- 
ніе: онъ безпрестанно качаетъ поникшею головою, 
въ такомъ направленіи , какъ дѣти качаются на ка- 
челяхъ или въ люлькахъ. Природа, по жительству 



— 159 — 

его на Ледовитомъ морѣ, назначила ему сіе непре- 
рывное движеніе для разогнанія льдинъ и добыванія 
рыбы, дія его пропитанія. . . . Одинъ изъ прекрас- 
ныхъ попугаевъ , слѣзши съ шестака своего на полъ, 
подошелъ ко мнѣ и удостоилъ меня своимъ разгово- 
ромъ, котораго я не понималъ. Кажется, очъ изво- 
лилъ гнать меня прочь , ибо, растопыривъ крылья, 
сталъ клевомъ дергать за подолъ шубы моей, вѣро- 
ятно потому, что я въ птичьей комнатѣ оставался 
долго и притомъ одинъ.» 

Переходи ѵгъ къ послѣднимъ минутамъ Мартыно- 
ва, но сознаемся въ своей слабости: сроднившись 
съ этою живою и вѣчною юною личностью , намъ 
кажется страннымъ видѣть его въ постели, больна- 
го, печалнаго и, какъ говорятъ, раздражительнаго. 
Во всю свою жизнь онъ не былъ раздражитель нымъ 
въ семействѣ , но во время болѣзни сдѣлался недо- 
вольнымъ и даже несноснымъ. Несмотря на свою 
развивающуюся болѣзнь , которая началась съ прос- 
туды, онъ ни за что не хотѣлъ лечь въ постель, 
словно хотѣлъ вспомнить то старое , блаженное вре- 
мя, когда никакія болѣзни не касались его и когда 
онъ, обыкновенно, лечился ревенемъ, росшимъ въ 
его саду. Указывая на кустарники ревеня, онъ шу- 
тя говаривалъ, что съ помощью ихъ можно про- 
жить маѳусаиловское долголѣтіе. Но болѣзнь его бы- 
ла — грудная водянка, которой и магическіе кустар- 
ники , столько разъ его облегчавшіе , не могли уже 
пособить. 

Замѣчательно то обстоятельство , что передъ сво- 



— 160 — 

ей болѣзнью онъ написалъ слѣующіе грустные сти- 
хи , смѣемъ предполагать, послѣдніе въ его жизни: 

Итакъ, надѣлъ п я очки! 
Мое ужь зрѣнье притупилось, 
Чело морщинами покрылось, 
И губы стали, какъ сморчки. 

Пора духовную писать, 

Разстаться сб лакомством^ разврата, 

Въ недоброхотѣ впдѣть брата; 

Пора учиться умирать. 

Молвы наскучплъ говоръ мнѣ; 
Ужь я усталь съ судьбой сражаться!... 
Пора въ могилу убираться, 
Спокойно лечь наединѣ.... 

Мы нарочно подчеркнули стихъ разстаться съ ла- 
комствомъ разврата, котораго покойникъ не зналъ 
вовсю жизнь, не имѣя понятія даже объ отдыхѣ. 
Для поясненія приведенныхъ стиховъ и вообще для 
уясненія всей личности Мартынова , позволяемъ се- 
бѣ привести еще одно его стихотвореніе , напи- 
санное въ послѣдніе годы его жизни, по случаю сня- 
тія его портрета: 

Что пользы, жпвоппсецъ, тъ томъ, 
Что надъ покорнымъ ты холстомъ, 
Искусствомъ, чудо совершилъ, 
Что мной его одушевплъ? 
Онъ перескажетъ ли потомству, 
Что не прпчастепъ вѣроломству 
Я въ дружбѣ, въ данномъ словѣ былъ; 
Личины въ свътБ не носилъ 



— 161 — 

И въ жизнь довольно потрудился; 
Полезнымъ, честнымъ быть стремился; 
Что льстить велыѵюжамъ не умѣлъ, 
Зато и ласки ихъ не зрѣлъ; 
Что хоть труды мои хвалили, 
Но лишь безсмертье мнѣ сулили; 
А что имѣетъ болыпій вѣсъ, 
Чѣмъ смертные блистаютъ здѣсь, 
Того въ очахъ ихъ недостоенъ 
Я быль, и мнили: я доволенъ 
Пустой посул ою того, 
Что здѣсь не значитъ ничего. (*) 

За двѣ недѣли до своей смерти , Мартыновъ , боль- 
ной и печальный , рѣшился наконецъ лечь въ пос- 
тель; но къ кровати его, по его приказанію, при- 
двигали столъ съ служебными дѣлами и книгами. Дѣ- 
тямъ, окружавшимъ его, онъ не дѣлалъ никакихъ 
наставленій до послѣдній минуты , — одинъ только 
разъ замѣтилъ: 

«Презирайте, милые, лихоимцевъ и не требуйте 
для себя награды; по мѣрѣ силъ, будьте благотвори- 
тельными.» 



(*) Вообще Мартыновъ, при всей своей свѣтлой, мла- 
денческой натурѣ, въ послѣднее время, впадалъ въ тяже- 
лое раздумье, хотя никому этого не показывалъ; но его 
стихи обнаруживаютъ ясно тогдашнее состояніе его души. 
Такъ, другу своему П. А. С. онъ пишетъ: 

«Ахъ, сколько въ счастьи намъ помѣхи! 

Конечно, Лейбницъ не страдалъ, 

Что въ жизни видѣлъ все утѣхи, 

Что свѣтъ сей «лучшимъ всѣхъ призналъ». 



— 162 — 

Кромѣ этого, онъ больше ничего не сказалъ. Но 
слова эти имѣютъ большой смыслъ: по забраннымъ 
нами справкамъ , оказывается , что онъ былъ непри- 
миримымъ врагомъ лихоимцевъ и даже не любилъ 
тѣхъ, кто говорилъ о возмездіи. Это еще болѣе 
объясняется тѣмъ, что онъ самъ, служа прави- 
телемъ Канцеляріи Совѣта о Военныхъ Учили- 
щахъ, съ самаго основанія Совѣта, 1805 г., апр. 5, 
до преобразованія его 21 мая 1830 г., служилъ безъ 
жалованья; а послѣ преобразованія Совѣта ему 
назначили четыре тысячи въ годъ. (*) 

Утромъ 20 октября 1833 года, на 62-мъ году отъ 
роду, Мартыновъ скончался. Его похоронили на 
Смолепскомъ кладбищѣ. Всѣ знавшіе его — а такихъ 
было очень много — отдали послѣдній ему долгъ. 

По ходатайству знаменитаго ученика его, генералъ 
Фельдмаршала , князя Варшавскаго , графа Паскеви- 
ча-Эриванскаго , и покойнаго графа С. С. Уварова, 
бывшаго тогда управляющимъ Министерствомъ На- 
роднаго Просвѣщенія, — послѣдовало Всемилости- 
вѣйшее повелѣніе: вдовѣ дѣйствительнаго статскаго 
совѣтника Мартынова, за отличныя заслуги мужа ея 
по Министерству Ыароднаго Просвѣщенія, произ- 
водить въ пожизненный пенсіонъ 5,000 рублей въ 
годъ, изъ суммъ Государственнаго Казначейства, и 
выдать сверхъ того въ единовременное пособіе 
столько же изъ тѣхъ же суммъ , для уплаты долговъ 
покойнаго. 



(*) Говоримъ объ этомъ Фактѣ на основаніи Формуляр- 
іаго списка покойнаго. 



— 163 — 

Всей службы Мартынова было 46 лѣтъ , въ томъ 
числѣ по Министерству 30 лѣтъ и 9 мѣсяцевъ, ибо 
до самой своей смерти онъ былъ членомъ Главнаго 
Правленія Училищъ. Жалованья по этоіѵгу Министер- 
ству онъ получалъ 7,600 р. и квартирныхъ 2,000 въ 
годъ; по должности правителя Канцеляріи Совѣта 
Военно-Учебныхъ Заведеній , со времени его пре- 
образованія, 4,000 руб., — всего 13,630 руб. 
въ годъ. 

За нѣсколько мѣсяцевъ до своей смерти , онъ Все- 
милостивѣйше пожалованъ «за отлично-усердную 
службу и ревностное исполненіе обязанностей по 
званію правителя Канцеляріи Совѣта о Военно-Учеб- 
ныхъ Заведешяхъ — кавалеромъ ордена св. Стани- 
слава 1-й степени.» 

Въ заключеніе скажемъ о его физіономіи, вкусахъ, 
привычкахъ и т. д., сколько мы сами успѣли узнать. 

Иванъ Ивановичъ Мартыновъ былъ средняго ро- 
сту , черноволосый и черноглазый, какъ истинное 
дитя родной ему Малороссіи, обожател.шъ которой 
онъ былъ втеченіе всей своей жизни. Выраженіе ли- 
ца его было очень добродушно и пріятно , но не бы- 
ло въ немъ ничего особенно замѣчательнаго. Посѣ- 
дѣлъ онъ очень поздно; отличался строгостью толь- 
ко късобственнымъ слабостямъ и чрезвычайной сни- 
сходительностью къ недостаткамъ другихъ. При 
этомъ онъ обладалъ слѣдующей странностью: лю- 
билъ порой взвести на себя преувеличенную небы- 
лицу насчетъ своихъ собственныхъ недостатковъ; 
былъ врагомъ всякой пышности которой не любилъ 
даже въ разговорѣ. Такъ , напримѣръ , Гнѣдича , слу- 



— 164 — 

жившаго подъ его начальствомъ по Министерству 
Народнаго Просвѣщенія , онъ очень уважалъ за та- 
лантъ и умъ; но ему весьма не нравилась его витіе- 
ратость въ обыкновенныхъ разговорахъ. Однажды 
онъ сдѣлалъ слѣдующую характеристику своимъ 
подчиненнымъ-литераторамъ: «Служатъ у меня 
славные люди: умница Батюшковъ — поэтъ по пре- 
имуществу , Катенинъ — трагикъ , Языковъ — ис- 
торикъ, Гнѣдичъ — риторъ. Къ огорченію моему, 
всѣ разбрелись; остался Гнѣдичъ , да и тотъ перехо- 
дить въ Публичную Библіотеку.» Изъ всѣхъ рус- 
скихъ писателей Мартыновъ чувствовалъ самую 
большую симпатію къ сочиненіямъ Батюшкова и 
Карамзина. Послѣдняго онъ упрекалъ за введеніе 
лишнихъ Францу зскихъ словъ въ русскій языкъ, но 
впослѣдствіи совершенно оправдывалъ его, находя, 
что эти нововведенія способствуютъ къ изящной 
простотѣ развитія отечественной рѣчи. Однажды, 
на сдѣланное замѣчаніе однимъ знакомымъ объ «Ис- 
торіи Россійскаго Государства» , онъ отвѣчалъ слѣ- 
дующее: «Каразгзина я чрезвычайно уважаю — это 
русскій человѣкъ.» (Замѣтимъ здѣсь, что онъ ко- 
ротко зналъ Карамзина , какъ человѣка , и одинъ 
разъ имъ пришлось обоимъ вмѣстѣ читать въ одинъ 
день свои рѣчи въ Россійской Академіи , при чемъ 
Мартыновъ, вѣчно скромный , замѣтилъ: «тягаться 
трудно. ») (*) Не любилъ онъ , если слишкомъ рас- 

(*) Мартыновъ читалъ тогда разсужденіе «О качествахъ, 
потребныхъ писателю». По словамъ очевидцевъ, онъ чи- 
талъ мастерски, не слишкомъ громко, но всегда тепло, 
выразительно и оживленно. Карамзинъ, какъ извѣстно. 



— 165 — 

пространялись въ похвалѣ всему чужеземному, хо- 
тя постоянно читалъ все , что только выходило замѣ- 
чательнаго на иностранныхъ языкахъ , и говорилъ: 
«Мы многому еще должны учиться у иностранцевъ.» 
Французскую философію Мартыновъ называлъ шу- 



тоже былъ отличный чтецъ. Не можем ь удержаться, чтобь 
не привести здѣсь письма къ Мартынову отъ А. Б-ва, 
одного изъ его пріятелей, такъ какъ въ этомъ письмѣ- 
рѣчь кдетъ о Карамзинѣ и оно отчасти уясняетъ литера- 
турныя отношенія Мартынова, о которыхъ мы много слы- 
шали, но, за неимѣніемъ положительныхъ Фактовъ, не 
смѣли распре страняться. Письмо писано изъ Москвы, безъ 
означенія года, 27 апрѣля. «Итакъ, мой милый другъ, 
одно изъ пламенкѣйшихъ моихъ желаній исполнилось. Я 
видѣлъ Карамзина, видѣлъ и говорилъ съ нимъ. На не- 
многая рѣдкости смотрѣлъ я съ такимъ вниманіемъ, съ 
какимъ смотрѣлъ на милаго сочинителя «Бѣдной Лизы», 
и если бы судьба вручила мнѣ кисть Аппелесову.или рѣзецъ 
Праксителевъ, я изобразилъ бы его въ совершенной точно- 
сти, смотрѣвь на него четыре или пять часовъ.Такъязамѣтилъ 
черты лица его. Онъ росту высокаго и благообразенъ отмѣн- 
но. На лицѣ его написано нѣчто такое, что привлекаетъ къ 
нему всякаго человѣка. Онъ говоритъ много, но пріятно,. 
разумно. Въ обществѣ вы не увидите въ немъ ни глубо- 
комысленна™ ученаго, ни печальиаго меланхолика, какимъ 
я нарисовалъ его въ своемъ воображеніи: въ обществѣ 
онъ развязенъ, веселъ. Мы вмѣстѣ съ нимъ обѣдали.... 
о! никогда не забуду этого обѣда! За обѣдомъ шла рѣчь 
преимущественно о литературѣ. Я старался не проронить 
ни одного его слова. Между прочимъ, вспомнили о Фло— 
ріанѣ. Барамзииъ не очень доволенъ «Гонзальвомъ», по- 
слѣднимъ его сотиненіемъ. «Флоріанъ — говоритъ онъ — 
нравится намъ въ своихъ подробностяхъ; но въ его «Гон- 
зальвѣ» представлены однѣ большія картины, которыя мы 
уже видѣли въ Гомерѣ, Тассѣ и въ другихъ поэтахъ. Сія- 



— 166 — 

михой. Однажды, когда заспорили, что у насъ мало 
многостороннихъ умовъ, онъ спокойно возразилъ: 
«Многостороннѣе Сперанскаго я никого не видалъ, 
но говорю это не потому, что онъ крестилъ моего 
Аркадія. » ■(*) 



то неновость весьма непріятна. При всемъ томъ, я его 
люблю за прелестный его слогъ.» Тутъ-же, на семъ не- 
забвенномъ обѣдѣ, я увидьлъ и друга Карамзина, Дми- 
триева. Судя о свойствѣ ихъ по ихъ сочиненіямъ, я было 
почелъ Дмитріева Карамзинымъ, а Карамзина Дмитріевымъ, 
но ошибся. Карамзинъ въ обществѣ совершенно свѣтскій 
человѣкъ, Дмитріевъ степененъ, важепъ; но оба милы, 
любезны. Другъ мои, они и о тебі. говорили! Карамзинъ 
сказалъ — о, какъ радостно забилось у меня при этомъ 
сердце! — что ты обладаешь государственными талантами, 
Дмитріевъ изъявилъ сожалѣніе о томъ, что онъ не при- 
сутствовалъ въ Российской Академіи, когда ты читалъ 
рѣчь при вступленіи въ члены оной. Что за р!;чь и по- 
чему ты мнѣ о семъ не пишешь? Ахъ, другъ мой, от- 
брось хоть для друзей свою излишнюю скромность! Вѣдь 
я до сихъ поръ не зналъ, знакомъ ли ты съ Карамзинымъ, 
а вижу, онъ тебя знаетъ лучше моего; зато же и гнѣваться 
не изволь, ибо я все выпыталъ о тебѣ; съ прискорбіемъ 
узналъ, что ты съ сановными лицами гордо держишься. 
Не пренебрегай житейскою мудростью, мой дорогой фи- 
лософъ неисправный? Узналъ, что ты и съ Державинымъ 
хорошъ; а я ничего не знаю: ты о семъ никогда ни сло- 
вечка... Прощай, мой милый и дорогой другъ, пиши по 
крайней мѣрѣ хоть такъ, какъ ты писалъ прежде своему 
провинціяльному другу.» 

(*) Снеранскій крестилъ сына у Мартынова, Аркадія 
Ивановича, нынѣ умершаго, товарища по Лицею Пушки ■ 
на. Они были одного выпуска. И теперь еще цѣ.іа собака 
съ птичкою въ зубахъ, которую Пушкинъ нарисовалъ 
ему на память. 



— 167 — 

Въ частной и семейной жизни йванъ Ивановичъ 
отличался большой разсѣянностью. Одинъ разъ сынъ 
увидѣлъ его въ полномъ мундирѣ , въ бѣлыхъ пан- 
талонахъ и — въ спальныхъ сапогахъ. 

— Вы куда нибудь ѣдете? спросилъ сынъ съ 
улыбкою. 

— Нѣтъ, я ужь пріѣхалъ. Былъ по службѣ у гра- 
фа Аракчеева. 

— Помилуйте , да вы въ сапогахъ съ оторочкой! 
Мартыновъ посмотрѣлъ на свои сапоги и весьма 

спокойно отвѣчалъ: 

— А у тебя я видѣлъ сапоги еще съ большими от- 
воротами. 

Сапоги , которые онъ видѣлъ , были предназначе- 
ны для верховой ѣзды. 

О верхнемъ платьѣ онъ никогда не заботился, но 
ужасно былъ взыскателенъ насчетъ бѣлья. Такъ, на- 
примѣръ , если замѣчалъ какое нибудь пятно на ру- 
бахѣ, то обыкновенно говорилъ: «одной рубашкой 
меньше» , и ни за чтб ея не надѣвалъ. Въ пищѣ былъ 
чрезвычайно умѣренъ; ни курилъ , ни нюхалъ и тер- 
пѣть не могъ никакихъ игръ , исключая кеглей. 
Ариѳметчикъ былъ самый плохой и считалъ деньги 
съ большимъ трудом ь: тяжелѣе этой обязанности 
онъ не зналъ , поэтому никогда не считалъ , сколь- 
ко у него денегъ. Былъ ужасно стыдливъ и крас- 
нѣлъ даже въ старости; страстно любилъ музыку и 
цвѣты, но живописи совершенно не понималъ и 
былъ къ ней холоденъ. 

Вотъ все , что мы можемъ сообщить на основаніи 
слышаннаго. 



— 168 — 

Послѣ его смерти часто приходили простолюди- 
спрашивать у семейства, гдѣ его могила , и весь- 
ма часто заставали на его могилѣ букеты свѣжихъ 
цвѣтовъ. По всей вѣроятности, это была дань лицъ, 
облагодѣтельствованныхъ имъ. Однажды, зимою, 
осиротѣлая вдова и ея дѣти посѣтили могилу близка- 
го и дорогаго имъ человѣка и нашли свѣжій букетъ, 
воткнутый въ снѣгъ . Благородная и честная рука бро- 
сила его на могилу того, который раззорялся на цвѣты, 
имѣлъ ихъ цѣлый разсадникъ,писалъкъ нимъ стихи 
и даже окружалъ себя цвѣтами во время занятій... 
И какая трогательная признательность къ покойнику! 

Въ заключеніе скажемъ: не дѣл аемъ иикакихъ вы- 
водовъ — Факты лучше и краснорѣчивѣе словъ. Чи- 
тающей увидитъ самъ , какая душа билась въ груди 
этого человѣка , какая изумительная, страстная энер- 
гія въ дѣятельности , и сколько бьио въ немъ любви 
ко всему высокому : онъ жертвовалъ своимъ здоровь- 
емъ, спокойствіемъ , временемъ, трудомъ; онъ не 
зарылъ своихъ талантовъ, подобно эгоистическому 
библейскому рабу. А сколько у насъ было и есть 
людей самыхъ дѣльныхъ, талантливыхъ , которые 
своей постыдной лѣнью и апатіей , заживо схорони- 
ли себя для науки , искусства и жизни , и напрасно 
погибли ихъ удивительныя познанія, напрасно ода- 
рила ихъ щедрая природа. Человѣкъ, который все, 
что получилъ отъ природы , всѣмъ до послѣдней ни- 
точки подѣлился съ другими — рѣдкій Феноменъ 
въ обществѣ.... 



КУРГАНОВЪ 

И ЕГО «письмовникъ». 



Однѣ только сильны-?, замѣчательныя личности 
привлекаютъ въ себѣ общее вниманіе и засѣдаютъ 
глубоко въ памяти. Забыть ихъ невозможно: въ нихъ 
есть что-то особенно притягивающее, зажигающее 
душу; онѣ невольно заставляютъ раскрыть пошире 
нашъ равнодушный и холодный глазъ. Но что же 
сказать о тѣхъ простыхъ,бѣдныхъ труженикахъ, ко- 
торые не могутъ обратить на себя особеннаго вни- 
манія? Смерть, точно метлой, безжалостно сметаетъ 
съ лица земли ихъ имя, сиротливо и уединенно сто- 
ящее въ сторонкѣ съ своей тихою деятельностью, 
съ небольшою дозою принесеннаго добра. Люди 
холодно отказываются сохранять такія имена. Поэ- 
тому — и біограФІя не крупнаго, простаго человѣка, 
жившаго въ прошедшемъ столѣтіи, не имѣвшаго 
громкой извѣстности, бѣднаго солдатскаго сына, съ 
усиліемъ дослуживгааго до подпоручика, и мирно 
скончавшагося въ томъ же столѣтіи, — стоитъ ли 
подобная обыденная жизнь какого-либо вниманія? 
Она стоитъ вниманія нашего уже потому, что въ 
человѣкѣ этомъ бллась когда-то хорошая и пряма 



— 172 — 

душа, живой и оригинальный умъ; жизненное по- 
прище его не ограничивается однимъ холоднымъ 
Форзіулярнымъ спискомъ. Кургановъ, «веселый шут- 
никъ» забытаго «Письмовника», и мыслилъ, въ свое 
время, болѣе другихъ,и былъ образованнѣе многихъ, 
и зналъ побольше жизнь и науку , чѣмъ многіе изъ 
его современниковъ, и охотнѣе другихъ принесъ 
свой посильный талантъ на пользу общественнаго 
дѣла. Онъ умѣлъ смѣяться, этотъ странный Курга- 
новъ, циникъ по наружности, благородный человѣкъ 
по душѣ, — смѣяться, хотя не сильньшъ сатиричес- 
кимъ смѣхомъ, но его наивная и простодушная иро- 
нія касалась нерѣдко суевѣрія, невѣжества и пред- 
разсудковъ своего вѣка. Онъ часто задѣвалъ своими 
шутками, правда, иногда тяжелыми и плоскизіи, не 
только одно забавное, но и предосудительное въ 
своемъ обществѣ; онъ многихъ, наконецъ, русскихъ 
людей выучилъ грамотности и пріучилъ къ русскому 
чтенію. Кромѣ того, Кургановъ отчасти перевелъ, 
отчасти написалъ почти цѣлую математическую и 
морскую энциклопедію, въ то глухое и отдаленное 
время, когда русское юношество такъ мало имѣло 
еще средствъ къ своему образованію. Науки матема- 
тическая и морскія были извѣстны ему въ совершен- 
ствѣ; онъ хорошо владѣлъ Францу зскимъ и нѣмец- 
кимъ языками и безъ затрудненія читалъ англійскія 
и латинскія книги. При этомъ, онъ иронически каз- 
нилъ современный ему педантизмъ и умышленную 
темноту въ наукѣ, и самъ, по мѣрѣ средствъ, ста- 
рался, какъ могъ, упрощать ее и передавать занима- 
тельно. 



— 173 — 

Повторяемъ, Кургановъ не былъ изъ числа слиіп- 
комъ крупныхъ личностей; онъ ничего не сдѣлалъ 
необыкновенна™, но онъ былъ далеко не дюжинный 
умъ, но онъ кой-что сдѣлалъ и вполнѣ достоенъ 
по тому значенію, какое онъ имѣлъ въ свое время, 
чтобъ обратить на него вниманіе. 

Представьте себѣ человѣка высокаго роста, ши- 
рокоплечаго, грубаго по наружности и манерамъ, 
въ странномъ и довольно своеобразномъ костюмѣ: 
какой-то архалукъ, застегивающійся спереди на 
металлическіе крючки, составлялъ все его украше- 
ніе *. Таковъ былъ по наружности авторъ «Пись- 
мовника». Кадеты морскаго корпуса, въ деятельно- 
сти котораго Кургановъ, какъ проФессоръ и инспек- 
торъ, принихліалъ самое горячее участіе, — называли 
его смѣшнымъ прозвищемъ шкггвпдара. (Такъ обык- 
новенно называли въ то время матросовъ, отпускае- 
мыхъ на заработки на купеческія суда). Между школь- 
никами ходила легенда, что этого ученаго чудака 
когда-то приняли на биржѣ за человѣка, искавшаго 
работы, и потому предложили ему поступить въ по- 
деныцики на купеческій корабль. До сихъ поръ 
существуетъ рисунокъ, сдѣланныйеще въ 1789 году 
кадетомъ-шалуномъ, изобразившемъ своего учителя 
въ нѣсколько комическомъ видѣ, съ сатирическою 
надписью: 

Навпгаторъ, 

Обсерваторъ, 

Астрономъ, 



(*) См. «Адмиралъ Рикордъ и его современники.» 



— 174 — 

Морской ходателъ, 
Корабельный водателъ, 
Небесныхъ звѣздъ 
Считатель (*). 

Этотъ нарисованный человѣкъ — съ тощею на- 
пудренною косичкою, съ насмѣшливымъ выраже- 
ніемъ лица — Николай Гавриловичъ Кургановъ. Изъ 
всѣхъ источниковъ, которыми мы пользовались, во- 
обще видно, что оыъ былъ въ общежитіи большой 
оригиналъ. Одинъ изъ старѣйшихъ ветер ановъ Мор- 
скаго кадетскаго корпуса (**) разсказывалъ намъ, 
что онъ помнитъ своего учителя, Курганова, въ кра- 
сномъ плащѣ, въ широкой шляпѣ и съ огромною 
дубинкою въ рукахъ. Этотъ необыкновенный плащъ 
извѣстенъбылъ всему Петербургу. Подобно древне^ 
му философу, Кургановъ пренебрегалъ житейскими 
благами , не стѣснялся въ своемъ костюмѣ, былъ прямъ 
и грубъ со всѣми. Онъ былъ медлителеиъ въ своихъ 
поступкахъ, но насмѣшливъ, остроуменъ и никогда 
не былъ капотливымъ преподавателемъ, любителемъ 
тысячи мельчайшихъ бездѣлицъ, подобно мнопшъ 
своимъ товарищамъ-учптелямъ, грудью стоявшимъ 
за эти мелочеыя бездѣл ицы. Напротивъ, онъ враж- 
довалъ обыкновенно съ узкими педагогами, думав- 
шими приготовить военнаго человѣка,пріучивши его 
хорошо чистить мѣдную пуговицу, и всегда шѵт- 



(*) Сі\г. йОчеркъ исторіи Морскаго Кадетскаго Корпуса», 
г-на Ѳ. Ѳ. Веселаго. 

(**) М. Ф. Горковеако, бывшій ішспекгоръ 5!орскаго 
корпуса. 



— 175 — 

ливый старикъ, съ улыбкою говаривалъ кадетамъ, 
указывая имъ на книги: 

«Дѣти, сему учитесь — 

Волнъ морскихъ не страшитись...» 

Стихи эти, впрочемъ, принадлежали не самому 
Курганову, а даровитому лейтенанту Семену Морд- 
винову, написавшему «Полное собраніе о навигаціи», 
замѣчательное своею горестною судьбою: болѣе 
тысячи экземпляровъ этого изданія сгнило въ кладо- 
вой- типограФІи, не дождавшись ни одного покупате- 
ля! Кур. -човъ очень часто повторялъ на своихъ лек- 
ціяхъ двустишіе Мордвинова — видно, онъ придавалъ 
ему большое значеніе. 

Съ одной стороны, нестѣсненность , жосткая от- 
кровенность, съ другой, твердость взгляда и насмѣш- 
ллвость придавали Курганову оригинальную физіоно- 
мію. Его «Письмовникъ», выдержавшій множество 
изданій и имѣвшій необыкновенный, для того време- 
ни, успѣхъ придавалъ ему еще болѣе самостоятель- 
ное и независимое значеніе. Но личный характеръ 
его, чуждый задорливаго самолюбія, безпрерывныя 
ученыя занятія, лекціи по корпусу — удаляли его отъ 
литературнаго общества. Не желая, подобно другимъ 
писакамъ и риФмачамъ, быть шутомъ у тогдашнихъ 
вельможъ, не заискивая покровительства у мецена- 
товъ, даже не имѣя претензіи на званіе писателя — 
онъ держался гордо и уединенно. Явленіе — чрезвы- 
чайно замечательное и благородное, если спомнимъ, 
что даже самъ Фонъ-Визинъ, знаменитый современ- 
никъ Курганова, забавлялъ въ то время знатныхъ. 



— 146 — 

Не смотря, однакожь, на эту суровую, горделивую 
уединенность, — остроуміе и насмѣгаливость Кур- 
ганова столько были извѣстны въ свое время, что 
многія происшествія, происходившія въ городѣ, ста- 
рались отъ него скрывать, боясь, чтобъ неумолимый 
Кургановъ не внесъ въ свое изданіе, получившее 
отъ безпрерывнаго тисненія характеръ иеріодичес- 
каго журнала. Его рѣзкій, независимый умъ извѣ- 
стеиъ былъ многимъ. Случалось часто, что подъ 
наивнымъ выраженіемъ «Письмовника» : « однажды въ 
Гишпанскомъ государствѣ», или «нѣкій знатный 
Марокскій посолъ» — нерѣдко со смѣхомъ узнавали 
кого-нибудь изъ современниковъ. 

До сихъ поръ еще не забытъ анекдотъ, сочинен- 
ный на одного екатериненскаго царедворца, анек- 
дотъ, которымъ, говорятъ, Кургановъ насмѣшилъ, 
въ свое время, цѣлый Петербургъ: 

«Нѣкій вельможа индійской, больше именитый сво- 
ею породою, нежели разумомъ, будучи у королевы, 
коя его спросила: здорова-ли его жена? отвѣчалъ: 
она очень тяжела. «Когда-же родитъ?» сказала 
она. — Когда угодно будетъ вашему величеству». 

Анекдотъ этотъ внесенъ былъ, впослѣдствіи, въ 
число « Краткихъ замысловатыхъ повѣстей » « Письмов- 
ника», съ присовокупленіемъ въ концѣ слѣдующей 
Фразы: «Не искусной ли сей царедворецъ?» 

Этого благородпаго чудака, Курганова, привле- 
кательнаго даже въ самой своей грубости, наивнаго 
и независима™ — болѣе всего рисуетъ одна неболь- 
шая пѣсенка, которую онъ упорно неизмѣнно пе- 
чаталъ въ каждомь издан іи своего «Письмовника»: 



— 177 — 

«Не великъ хотя удѣлъ, да живу спокоеиъ; 
Пища, платье есть,въ мысляхъ моихъволенъ»,и т. д. 

Дѣйствительно, Кургановъ только и гордился 
двумя вещами: тѣмъ, что онъ независимъ и что на 
квартирѣ у него нечего красть. На счетъ послѣдняго 
обстоятельства, онъ, однажды, сказалъ извѣстное 
изрѣченіе: «Къ забавному бѣдняку пришли ночью 
воры; тогда онъ ни мало не осердясь, сказалъ имъ: 
не знаю, что вы можете, братцы, найти здѣсь въ та- 
кое время, гдѣ я и днемъ самъ почти ничего ке нахо- 
жу.» Многіе утверждали, что будто бы подобное 
происшествіе случилось съ самимъ Кургановыми 

При пособіи «Словаря» митрополита Евгеиія, «Сло- 
варя» Новикова и добросовѣстнаго труда г. Веселаго, 
подъ заглавіемъ «Очеркъ Морскаго Кадетскаго Кор- 
пуса» (*), — мы постараемся передать, при какихъ 
условіяхъ развивался въ молодости Кургановъ, чему 
онъ учился, что зналъ и что сдѣлалъ впослѣдствіи. 
Въ этомъ случаѣ, намъ помогутъ и разсказы, слы- 
шанные нами отъ литературныхъ старожиловъ. 

Кургановъ, Николай Гавриловичъ, родился въ пер- 
вой половинѣ прошедшаго столѣтія, именно въ 1726 
году. Родина его была Москва. Отецъ его, простой 
унтеръ-офицеръ, не могъ передать своему сыну ни- 



(*) Считаешь лишвимъ упоминать о другихъ, менѣе зпачи- 
тельныхъ источникахъ, какъ напр. о «Журпалѣ Адмирал- 
тействъ Коллеііи» 1740-хъ годовъ_, о нѣкоторыхъ отры- 
вочныхъ стагеіікахт. , разбросаиныхъ въ нынѣ забытомъ 
хламѣ, хотя, впрочемъ, спѣшимъ замѣтить, что мы одолжены 
имъ кой-какими извѣстіями, 

8* 



— 178 — 

какихъ полезныхъ сзѣдѣиій. Невесело и бѣдно про- 
шло для него дѣтство; самая прозаическая обстановка 
окружала ребенка. Впрочемъ, мальчикъ былъ очень 
боекъ и отличался необыкновенной способностью къ 
математическимъ выкладкамъ. Сперва онъ обучался 
математическимъ наукамъ на московской Сухаревой 
башнѣ, гдѣ помѣщалось училище математическихъ и 
навигаціонныхъ наукъ. Про эту башню, какъ из- 
вѣстно, еще со временъ Петра Великаго ходила молва 
въ народѣ, что оттуда выходятъ какіе-то колдуны. И 
дѣйствительно, маленькій Николашка, сынокъ уп- 
теръ-офицерст'й , — какъ называлиКурга нова, — былъ 
колдунъ въ своемъ родѣ: онъ такъ быстро понималъ 
математическія вычисленія, что въ 1741 году, по на- 
значенію начальства, былъ отправленъ въ Морскую 
Академію ученикомъ, а черезъ три года, въ на чал ѣ 
1745, помѣщенъ ученикомъ такъ называемой Боль- 
шой-Астрономіи. Въ наукахъ онъ шаіъ съ быстро- 
той и легкостью изумительной. Такъ, проходя высшія 
математическая науки у подмастерья Бухарина, онъ 
былъ въ числѣ первыхъ учениковъ и даже помогалъ 
своему учителю обучать другихъ. За это онъ полу- 
чалъ къ 5 рублямъ мѣсячнаго жалованья 2 рубля 
прибавки. Такимъ образомъ, эти семь рублей были 
единственнымъ пособіемъ для молодаго Курганова, 
и онъ старался, какъ можно ревностнѣе, помогать 
Бухарину, чтобъ не лишиться прибавки двухъ руб- 
лей. 

Черезъ годъ, именно въ 1746 году, онъ былъ по- 
жалованъ въ степень «ученаго подмастерья матема- 
тическихъ п павигацкихъ наукъ». Любопытно знать 



— 179 — 

какому случаю былъ одолженъ Кургановъ, не имѣв- 
шій совершенно никакой протекціи, полученіемъ 
этого званія, весьма важнаго для бѣднаго солдатскаго 
сына. Онъ достигъ его, благодаря одной смѣлости и 
рѣшительности своего характера. 

Съ званіемъ «подмастерья математическихъ и 
навигацкихъ наукъ» соединялось жалованье 180 руб- 
лей ассигнаціями въ годъ. Для Курганова, не имѣв- 
шаго никакихъ средствъ даже на покупку любимыхъ 
книгъ, очеиъ важно было получить его. Прикоман- 
дированный на врвхмя въ качествБ свѣдущаго солдата- 
прислужника къ профессору Гришеву, посланному 
для астрономическихъ наблюденій, — Кургановъ рѣ- 
шился, во что бы нистало, побѣдить профессора въ 
свою пользу. Съ этой цѣлью, онъ вступилъ съ про- 
Фессоромъ въ ученый споръ; онъ спорилъ горячо, 
упорно и одушевленно; потомъ, когда началось астро- 
номическое изслѣдованіе г онъ столько обнаружилъ 
огромныхъ свѣдѣній и способностей, что ученый 
астрономъ пришелъ въ неописанный восторгъ и 
немедленно написалъобъ этомъ въ Академію Наукъ. 
Онъ умолялъ Академію, чтобъ она старалась пере- 
вести къ себѣ Курганова «навѣчно»! Академія, довѣ- 
рявшая Гришеву, принялась за это дѣло горячо. Но 
Морской корпусъ, получивши требованіе отъ Ака- 
деміи Наукъ, чрезвычайно лестное для Курганова, 
отказалъ въ просьбѣ Академіи, представляя на видъ 
то обстоятельство, что Кургановъ необходимъ для 
корпуса. Такимъ образомъ, великодушное ходатай- 
ство ученаго астронома принесло ту только пользу 
Курганову, что корпусъ, желая поощрить его, пожа- 



— 180 — 

ловалъ его въ «подмастерья математическихъ и нави- 
гаціонныхъ наукъ». Но это нисколько не облегчало 
участи Курганова: военное начальство могло, по 
прежнему, смотря по своему усмотрѣнію, — подвер- 
гать этого ученаго «математическихъ и навигаціон- 
ныхъ наукъ» — палочнымъ ударамъ. Гришевъ хло- 
поталъ, но ничего не могъ сдѣлать. «По-крайней- 
мѣрѣ сто-восемьдесятъ рублевиковъ буду получать'» 
добродушно замѣтилъ несчастный Кургановъ. 

Не легко подвигалось служебное его поприще: 
какъ сынъ простаго унтеръ-ОФіщера, онъ не могъ 
догнать въ чинахъ своихъ сверетникозъ, дворянъ по 
происхожденію. Между-тѣмъ, для него первый чинъ 
имѣлъ огромную и существенную важность: ему 
необходимъ былъ этотъ чинъ, чтобъ вы идти изъ 
своего стѣснительнаго положенія. Но чинъ пока не 
давался и своимъ отсутствіезгъ причинилъ много 
непріятностей молодому человѣку. Здѣсь, кажется, 
впервые, при жизни трудовой и хлопотливой, впервые 
образовалось въ молодомъ и ученомъ математикѣ то 
суровое и сатирическое направленіе его ума, которое 
такъ рѣзко высказалось впослѣдствіи. Впрочемъ, по 
смпрпоіі и безпечной своей натурѣ, онъ скоро успо- 
коился и болѣе всего обращалъ вниманія на свою 
любимую науку астрономію и также на иностранные 
языки. Безъ всякихъ учителей, онъ изучилъ Фран- 
цузски!, нѣмецкій, англійскій и латинскій языки. 
Книгъ у него было мало; но онъ читалъ все, что 
только попадалось ему тогда подъ-руки. 

Манера чтенія его была довольно оригинальная: 
взлвъ книжку въ руки, опъ обыкновенно снималъ 



- 481 — 

предварительно съ себя сапоги и запиралъ комнату 
на ключъ; потомъ осторожно расхаживалъ по ком- 
натѣ и безпрерывно стучалъ кулакомъ себѣ въ 
лобъ, какъ-бы желая, чтобъ все имъ прочитанное 
ни подъ какимъ видомъ не ускользнуло изъ его па- 
мяти. Жадность его къ чтенію была неимовѣрная: 
какъ обжора припадаетъкъ какому-нибудь лакомому 
блюду, такъ онъ припадалъ къ каждой печатной 
книжкѣ. 

Спустя десять лѣтъ послѣ полученія званія «под- 
мастерья математическихъ навигаціонныхъ наукъ», 
Курганозъ, наконецъ, былъ произведенъ въ первый 
чинъ — въ подпоручики. Это знаменитое для цего 
событіе случилось въ 1756 году. Ему было тогда уже 
тридцать лѣтъ: въ тридцать лѣтъ онъ почувствовалъ 
себя въ первый разъ и вполнѣ свободньшъ. При вы к- 
нувъ къ Морскому корпусу, онъ остался при немъ 
въ качествѣ преподавателя. Потомъ, черезъ четыре 
года, произведенъ былъ въ поручики. Эти первые 
чины имѣли для него важное и ободрительное значе- 
ніе: во-первыхъ, они избавляли его отъ стѣснитель- 
ной зависимости , во-вторыхъ , теперь онъ могъ 
смѣло употребить въ дѣло свои счастливы» способ- 
ности. II действительно , онъ началъ охотнѣе за- 
ниматься науками: званіе преподавателя въ низшихъ 
классахъ казалось ему ничтожно и онъ сталъ мечтать 
о томъ, какъ-бы сдѣлаться ему проФессоромъ. Четыре 
года, не говоря никому ни слова, онъ готовился къ 
профессорскому экзамену. Работа его увѣнчалась 
успѣхомъ: 1764 г. С.-Петербургская Академія Наукъ 
удостоила его, по блистательному экзамену, званія 



— 182 — 

профессора. На этомъ экзаменѣ одинъ изъ началь- 
ствующихъ проФессоровъ наивно сказалъ: «Солдатъ, 
а отвѣчаетъ точно дворянинъ.» Объ этомъ разска- 
зывалъ самъ Кургановъ.Съ этого времени счастіе на- 
чинаетъ ему болѣе улыбаться: съ одной стороны, онъ 
пріобрѣлъ почетную извѣстность краснорѣчиваго и 
ученаго педагога, съ другой — успѣлъ въ это время на- 
печатать нѣсколько спеціальныхъ сочиненій и издать 
въ свѣтъ первую книжку своего «Письмовника». 

«Письмовникъ» въ первый разъ явился въ свѣтъ 
въ 1769 году. Кургановъ пользовался тогда вполнѣ 
независихмымъ положен іемъ: онъ быль уже извѣст- 
нымъ прОФессоромъ;многіе начали уже поговаривать 
и объ его остроуміи. Вѣроятно, къ этому же періоду 
его жизни надо отнести и его пристрастіе къ широ- 
кому архалуку и красному плащу. На лекціи онъ 
сталъ уже являться съ огромною палкою . которой 
стучалъ очень сильно, и, между дѣломъ, разгжазы- 
валъ такіе злые анекдоты, что кадеты выписывались 
даже изъ лазарета, чтобъ только не пропустить его 
лекцій. Въ 1769 году, имя Курганова сдѣлалось 
положительно извѣстнымъ и въ литературѣ. 

1769-й годъ — знаменитый и памятный годъ для 
нашей старой журналистики. Къ нему, по преиму- 
ществу, идетъ названіе — золотой екатерининскгй 
годъ, годъ движенія и обновления. До сихъ поръ еще 
не изслѣдовано, по какой именно причинѣ въ этомъ 
году вдругъ образовалась цѣлая вереница журналовъ, 
прекрасныхъ сатирическихъ журналовъ, одушев- 
ленныхъ духомъ общественной критики и печатной 
правды, увы! продолжавшейся не долго, тоже, по при- 



— 183 — 

чинамъ, до сихъ поръ неизвѣстнымъ. «Всякая Вся- 
чина» — эта первая прабабка, старая родоначаль- 
ница нашихъ сатирическихъ журналовъ — явилась 
1769 года, и была такъ плодовита, что въ одинъ годъ 
родила множество подобныхъ себѣ періодическихъ 
журналовъ. Эта почтенная и милая старушка, рас- 
плодившая такую благородную семью отечествен- 
ныхъ журналовъ, издавалась Григоріемъ Козицкимъ, 
страстнымъ обожателемъ Ломоносова. Путешествуя 
долго по Европѣ, онъ желалъ даже иностранцевъ 
ознакомить съ Ломоносовымъ и съ этой цѣлью, 
вступая съ ними въ ученые споры и чтобъ оконча- 
тельно убѣдить ихъ въ геніальыости Ломоносова, 
отлично перевелъ на латинскій языкъ два его раз- 
сужденія: «О пользѣ химіи»и «О происхожденіи свѣ- 
та». Иеизвѣстно, убѣдилъ ли онъ, или нѣтъ своихъ 
противников!», но извѣстно то, что въ Берлинѣ онъ 
торжественно объявилъ цѣлому ареопагу ученыхъ, 
что на нѣмецкомъ языкѣ только есть одна хорошая 
книга «О строеніи міра»,Эпинуса. (Впослѣдствіи онъ 
перевелъ ее на русскій языкъ). Этотъ-то Козицкій, 
бывшій при С- Петербургской Академіи Наукъ лек- 
торомъ философіи и словесныхъ наукъ, а впослѣдствіи 
статсъ-секретаремъ Императрицы Екатерины II, 
основалъ «Всякую Всячину» и далъ первый настоя- 
щей толчекъ отечественной журналистикѣ. 

Успѣхъ и примѣръ его подѣйствовалъ магически 
на другихъ. Вслѣдъ за «Всякой Всячиной» вылетѣлъ 
знаменитый «Трутень», еженедельное издаміе Нови- 
кова, появилась «Смѣсь», описывавшая, по ея соб- 
ственному признанію, людскіе пороки и дѣла, до- 



Іоі — — 

стойныя осмѣянія; потомъ выскочлла — по выраженію 
современниковъ — изъ тьмы кромешной «Адская 
Почта» Ѳедора Эмина, Эмина, лица загадочнаго, 
нроизвѳдйвшаго Фуроръ своею таинственной лич- 
ностью, не знавшаго ни слова по-русски и въ два 
года сдѣлавшагося русскимъ писателемъ. Этотъ 
Эминъ, путешествовавши по Азіи и Европѣ, бывшій 
и магометанижжъ и янычаромъ, послѣ множества 
превратностей въ своей судьбѣ,принялъ православіе, 
прпбылъ въ Петербургъ и въ десять лѣтъ своего 
пребыванія въ Ро/сіи, сдѣлался — по свидетельству 
митрополита Евгенія — и романпстомъ, и истори- 
комъ, и богословомъ и, наконецъ, журиалистомъ. 

За «Всякой Всячиной», «Трутнемъ» и «Адской 
Почтой», со всѣхъ сторонъ показались періодическіе 
листки; Козицкій, Новиковъ и Эминъ увлекли за со- 
бою остальныхъ, и вотъ, одно за другимъ, появи- 
лись: «Полезное съ пріятнымъ», «И то и сіо», «Ни 
то ни сіо», «Поденьщина», которую ядовито вели- 
чали другіе журналы кратко-хвостой госпожей по- 
деныщшой. За ними слѣдовали: «Парнасскій Щепе- 
тильникъ», «Трудолюбивый Муравей», «Живопи- 
сецъ» Новикова, «Вечера», «Кошелекъ», «Мѣщани- 
на» и «Пустомеля». 

Большая часть означенныхъ журналовъ явилась въ 
1769 и 1770 годахъ. Собственно въ 1769 распло- 
дившемъ множество послѣдующихъ періодическихъ 
журналовъ, явилось разомъ восемь періодическихъ 
изданій. Оживленіѳ страшное; задоръ, полемика и са- 
тира полились со всѣхъ сторонъ; журналистика въ 
п< рвый разъ вспыхнула общпмъ горячимъ сатирича. 



— 185 — 

скимънаправленіемъ. Дружнымъ и благодѣтельнымъ 
дождемъ она отчасти не даромъ пала на многія серд- 
ца тогдашней эпохи, отчасти задѣла и растревожи- 
ла легкіе умы многихъ современниковъ, но въ сущ- 
ности только слегка вызвала дремавшія силы своихъ 
современниковъ на поприще лучшей деятельности. 
Вотъ въ какое знаменитое время, кипучее силами, 
трудное для соревнованій, явилось первое изданіе 
«Письмовника». Кажется, не было никакой надежды 
на успѣхъ. Сверхъ чаяиія Курганова, этотъ успѣхъ 
превзошелъ всѣ его ожиданія. Самъ Кургановъ впо- 
слѣдствіи говор илъ, что въ теченіе всей его жизни 
ему удалось одно только дѣло — «Письмовникъ». 
Но въ началѣ онъ сильно боялся, чтобъ его «ХІись- 
мовникъ» не заклевали журналы, враждовавшіе другъ 
съ другомъ и порицавшіе все, что только выходило 
не изъ ихъ редакціи. Впрочемъ, боязнь Курганова, 
ассигновавшаго свое профессорское жалованье на 
изданіе «Письмовника», оказалась излишнею: его 
«Письмовникъ» такъ ловко угадалъ потребности и 
вкусы тогдашней публики, да сверхъ того, кромѣ 
веселости, сатиры и ироніи, столько сообщилъ ей 
дѣльнаго и основательнаго, что. въ этомъ отноше- 
ніи, опередилъ многіе тогдашніе журналы и сразу 
попалъ подъ покровительство публики. Если для него 
и былъ тогда сильный соперникъ, такъ это, конеч- 
но, одинъ только «Трутень» Новикова, а остальные 
для него были не страшны, тѣмъ болѣе, что толстая, 
объемистая физіономія не-періодическаго нзданія 
не могла внушить враждовавшимъ журналистамъ 
никакого опасеыія. 



— 186 — 

Но что «Письмовннкъ» Курганова обратилъ на 
себя съ разу внимание, это доказываетъ то, что 
Эшшъ, прочитавши его, прибѣжалъ къ Курганову 
знакомиться. Но чудакъ Кургановъ принялъ его до- 
вольно страннымъ обравомъ: увидѣвши Эмпна, онъ 
поспѣшно заперся на клгочъ въ своей комнатѣ, ска- 
завши ему черезъ дверь на латинскомъ языкѣ: «я 
не имѣю, подобно тебѣ, 12-ти языковъ, и между нами 
не может ь быть знакомства.» Эминъ долженъ былъ 
принять это за намекъ , что онъ, Эминъ, свободно 
владѣлъ двѣнадцатью иностранными языками, но 
вѣроятнѣе всего, что лукавый Кургановъ разумѣлъ 
подъ этимъ что-нибудь другое и видно имѣлъ какія- 
нибудь особенныя,' неизвѣстныя намъ причины, по- 
чему не хотѣлъ сходиться съ литераторомъ-яныча- 
ромъ. 

Перечитывая старые журналы, самыя названія 
которыхъ теперь уже забыты, удивляешься, какая 
страстная и горячая борьба вдругъ закипѣла между 
появившимися періодпческими изданіями. Въ юной, 
возникшей журналистикѣ происходило отчасти то 
же, что, во дни оны, происходило когда-то въ удѣль- 
ныхъ княжеетвахъ : каждое изъ нзданій хотѣло пре- 
взойти остальныя и стать во главѣ всѣхъ. II вотъ на- 
смѣшка, зависть, полемика, даже личные, не совсѣмъ 
церемонные намеки , такъ и посыпались перекрсст- 
нымъ журналышмъ огнемъ. Ловля подппсчиковъ 
происходила самымъ комическимъ образомъ : гово- 
рятъ, что нѣкоторые въ особенности рьяные жур- 
налисты, давали даромъ нерасходившіеся нумера 
своего изданія, съ тѣмъ, чтобы получившій даровой 



— 187 — 

нумеръ не подписывался на другіе журналы. Намъ 
разсказывали, что издатель «Поденыцины» , какой- 
то Василій Тузовъ, заѣзжій провинціалъ, поссорился 
въ одномъ обществѣ съ родственницею Рубана, 
издателя ежесубботнаго изданія «Ни то ни сіо», слѣ- 
дующимъ образомъ: необузданный провинціалъ, 
узыавъ, что молодая дама родственница его сопер- 
ника, Рубана, подошелъ къ ней и брякнулъ: «суда- 
рыня, скажите вашему родственнику, что я его не 
боюсь и что онъ неосновательно думаетъ, что у 
меня нѣтъ денегъ на изданіе.» Это интересное вре- 
мя, наивное и добродушное даже въ самой своей 
угловатости, погибло для историка русской литера- 
туры навсегда, и даже самые слухи объ немъ теперь 
кажутся намъ странными. Возникшія еженедѣльныя 
и ежемѣсячныя нзданія 1769 года, метались точно 
сухая лоза на огнѣ, бросались въ разныя стороны, 
бранились и мирились между собою, называли «Вся- 
кую Всячину» Козицкаго бабушкой, уже выжившей 
изъ лѣтъ, которая отъ старости начинаетъ забывать- 
ся, подражали другъ другу, но существованіе пхъ 
было шатко и непрочно. Отсутствіе подписчиковъ, 
недостатокъ статей и разгоряченная брань оконча- 
тельно ихъ погубили. Одинъ только кургановскій 
«Письмовникъ» оставался въ сторонь, чуждый жур- 
нальной перебранки и довольный радушнымъ пріе- 
момъ публики. Съ нимъ раздѣлялъ успѣхъ знамени- 
тый новиковскій «Трутень». 

Не имѣя ничего общаго съ возникшими періоди- 
ческими изданіями, «Письмовникъ», не разсчиты- 
вавшій, вѣроятно, на долговѣчность, пережилъ одна- 



— 188 — 

ко, всѣ изданія. Быстро и шумно возникли они и 
также быстро исчезли: къ концу года почти всѣ 
прекратили свое существованіе. Но «Трутень» еще 
дышалъ : онъ имѣлъ полное право на продолженіе 
своей жизни : критика и сатира были еще довольно 
сильны въ немъ. Но при всемъ томъ, онъ протянулъ 
свое существованіе не на долго : черезъ годъ и его 
не стало. Перечитывыя «Трутень» 1770 года, ви- 
дишь, какъ онъ замѣтно падалъ и изнемогалъ. Это 
былъ уже не прежній «Трутень» 1769 года съ своей 
меткой сатирой, въ иныхъ мѣстахъ достойной са- 
мого Фонъ-Визина; «Трутень» 1770 года словно 
упалъ духомъ , словно потерялъ охоту къ прежней 
дѣятельности и сохранилъ одинъ только блѣдный 
намекъ на прежнее остроуміе и ѣдкость. Съ нимъ 
прекратились всѣ изданія 1769 года. Но впослѣд- 
ствіи, именно черезъ два года, Новиковъ обновился 
другими силами и новый его журналъ «Живопи- 
сецъ» самымъ блистательнымъ образомъ продол- 
жалъ прежнее направленіе «Трутня» и выдержалъ 
пять тисненій. Но уже во время успѣховъ «Живо- 
писца», несмотря на короткій двухгодичный проме- 
жутокъ времени, исчезли самые слѣды отъ изданій 
1769 года, словно они завалились куда-то, словно 
никогда не печатались. 

Отъ этого общаго крушенія, поглотившаго всѣ 
періодическія изданія 1769 года, уцѣлѣлъ одинъ 
«Письмовникъ». Онъ спасся, во-первыхъ, благода- 
ря своему независимому положенію, т. е. благодаря 
тому, что не былъ, подобно періодическимъ лист- 
камъ, поставленъ въ необходимость срочнаго выхо- 



— 189 — 

да; во-вторыхъ, курсъ русской словесности, помѣ- 
щенный въ«Письмовникѣ», болѣе всего поддержалъ 
его въ это трудное время, обильное изданіями, бѣд- 
ное читателями. «Письмовникъ» хвалили и покупа- 
ли на расхватъ; подписчики его безпрерывно уве- 
личивались и онъ выдержалъ восемь изданій въ 
Москвѣ и С.-Петербургѣ. Митрополитъ Евгеній, 
вѣрный цѣнитель старыхъ литературныхъ произве- 
деній, свидѣтельствуетъ такъ: «сія книга («Письмов- 
никъ») долгое время считалась классическимъ кур- 
сомъ и хрестоматіею русской словесности. » Похва- 
ла огромная и мы будемъ имѣть еще случай доказать, 
что она вполнѣ заслуженная. 

О томъ, въ какихъ отношеніяхъ въ то время на- 
ходился Кургановъ съ Козицкимъ, Новиковымъ, 
Эминымъ, Рубаномъ и другими издателями — намъ 
совершенно неизвѣстно. Мы уже видѣли, какъ этотъ 
гордый литературный нелюдимъ обошелся съ Эми- 
нымъ. Изъ его «Письмовника» даже не видно, что 
изданіе его совпало съ другими журналами и въ та- 
кое памятное время для юной русской журналис- 
тики. Очень можетъ быть, что Кургановъ, нелюди- 
мый въ общежитіи, удалявшійся всего, не былъ даже 
съ ними знакомъ или по-крайней-мѣрѣ очень мало. 

Между-тѣмъ, профессорство Курганова, независи- 
мо отъ литературныхъ успѣховъ, шло блистательно. 
Вслѣдъ за «Письмовникомъ» онъ издалъ того же 1769 
года: «Элементы Геометріи, то-есть: первыя осно- 
ванія науки о измѣреніи протяженія, состояния изъ 
осьмиЕвклидовыхъ книгъ, изъясненныя новымъ спо- 
собомъ, удобопонятнѣйшимъ юношеству». Геомет- 



— 190 - 

рія эта была принята въ число учебниковъ и но ней 
стали обучаться кадеты. Служба Курганова тоже 
подвигалась, но она какъ-то ему не совсѣмъ удава- 
лась. Такъ, въ 1771 году, онъ былъ назначенъ глав- 
нымъ инспекторомъ классовъ , но въ 1775 году, 
директоръ корпуса Иванъ Логиновичъ Голенищевъ- 
Кутузовъ смѣнилъ Курганова съ инспекторства и 
оставить его только проФессоромъ. 

«Въ приказахъ по корпусу, хотя отдана ему, 
Курганову, при этомъ благодарность — замѣчаетъ 
безпристрастный историкъ Морскаго корпуса (*) — 
но на самомъ д-ѣлѣ смѣна произошла по личному не- 
расположенно директора.» И действительно, съ та- 
кимъ пр ямымъхарактеромъ, какой былъ у Курганова, 
смѣло порицавшаго все дурное и недостойное — 
ему трудно было ладить съ людми. Какъ философъ, 
равнодушный ко всему, что относилось лично до его 
особы, онъ никогда не оставался равнодушиымъ, 
если дѣло касалось науки и воснитанія юношества. 
Профессорство свое онъ такъ любилъ, что, не смот- 
ря на всѣ непріятности, ни за что не хотѣлъ его ос- 
тавить и продолжалъ служить, ничего не требуя отъ 
начальства. «Такой необыкновенный человѣкъ — 
горячо замѣчаетъ тотъ же историкъ корпуса — ка- 
ковъ былъ Николай Гавриловичъ Кургановъ, пос- 
тавленный судьбою на другое, болѣе видное мѣсто, 
по справедливости пріобрѣлъ бы себѣ громкую из- 



(*) См. «Исторію Морскаго Кадетскаго Корпуса», г-на 
Веселаго. 



т 



вѣстность, полное уваженіе современниковъ и по- 
четное имя въ литературѣ» (*). 

Горести и неудачи действовали на своеобразнаго 
Курганова не такъ, какъ они обыкновенно дѣйст- 
вуютъ на другихъ людей, слабыхъ и самолюбивыхъ: 
самая сильная неудача не долго его тревожила и ка- 
салась только слегка. Такъ, въ годъ своего удаленія 
отъ инспекторства, онъ сказалъ съ улыбкою: «все 
пустяки! я напишу одну книжку»... И дѣйствитель- 
но, въ томъ же 1775 году онъ написалъ и предста- 
вилъ въ Адмиралтействъ-Коллегію огромное сочи- 
неніе, подъзаглавіемъ: « Универсальная Ариѳметика, 
содержащая основательное ученіе,какъ легчайшимъ 
способомъ разныя, вообще случающіяся, математи- 
кѣ принадлежащая ариѳметическія и алгебраическія 
выкладки производить». Эта «Универсальная Ариѳ- 
метика», разсмотрѣнная Адмиралтействъ-Коллегіею 
и одобренная прОФессоромъ Поповымъ, былаеъвос- 
торгомъ принята для руководства въ корпусѣ и вы- 
тѣснила собою знаменитую ариѳметику Леонтія Маг- 
нитскаго. Происшествіе это надѣлало, въ свое вре- 
мя, болыпаго шуму, потому-что сочиненіе Магнит- 
скаго, бывшее главнымъ руководствомъ вездѣ, счи- 
талось такимъ Фундаментальнымъ сочиненіемъ, 
соперничать съ которымъ не быкло никакой воз- 
можности. Но достоинства Ариѳметики Курганова 
были такъ несомнѣнны, написаны такимъ простымъ 
и яснымъ языкомъ , что знаменитый Магнитскій 
съ своимъ славянскимъ языкомъ и запутанными 

(*) См. «Исторію Морскаго Кадетскаго Корпуса», г. 
Веселаго. 



— 192 — 

опредѣленіями — окончательно и навсегда померкъ въ 
учебной литературѣ. По указу Коллегіи, книга Кур- 
ганова была напечатана въ 1777 году, впрочемъ, «на 
коштъ его, Курганова». 

Когда друзья автора «Письмовника» поздравляли 
его съ такимъ необыкновеннымъ, по ихъ мнѣнію, 
успѣхомъ , онъ съ улыбкою отвѣчалъ имъ своею не- 
измѣнною Фразою: «все это пустяки! такую ли еще 
можно книжечку написать»... И какъ бы въ поддер- 
жаніе своихъ словъ, онъ того же 1111 года напе- 
чатала «Книгу о наукѣ военной, съ описаніемъ 
бывшихъ знатнѣйшихъ атакъ, и съ присовокупле- 
ніемъ науки о перспективѣ и Словаря Ииженерна- 
го». Сочиненіе это, не смотря на устарѣвшій языкъ, 
въ высшей степени интересно и замѣчательно: мио- 
гія мѣста его, при описаніи знатнѣйшйѴь баталій, 
даютъ ясно чувствовать, что проницательный умъ 
Курганова точно сознавалъ ту справедливую мысль , 
что у насъ, на Руси, много даровитыхъ военныхъ 
людей, но многимъ изъ нихъ не достаетъ военнаго 
образованія, знакомства съ великими личностями 
прославленныхъ полководцевъ. Изъ всего видно, что 
авторъ проникнулся своимъ предметомъ, что сердце 
его стучало сильнѣе, когда онъ, какътонкійкритикъ, 
обращалъ свое вниманіе на какую нибудь важную 
баталгю и говорилъ о томъ значеніи военной науки, 
какую она должна имѣть для каждаго образованная 
Офицера. Чрезвычайно жаль, что у насъ въ настоящее 
время не пишутъ подобныхъ сочиненій, потому-что, 
со временъ Курганова, многое уже давно устарѣло 
и военпыя науки далеко шагнули впередъ. 



— 193 — 

Но это сочиненіе Курганова прошло, къ сожалѣ- 
нію, незамѣченнымъ. Послѣ его «Письмовника» — 
это самое оживленное и интересное произведете. 
Одни только благородные моряки привѣтствовали 
стараго профессора, съ признательностью помня, 
что онъ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, перевелъ 
для нихъ съ англійскаго языка теорію извѣстнаго 
англичанина мистера Вильгета, подъ заглавіемъ: 
«Опытъ о теоріи и практикѣ управленія кораблей», 
съ присовокупленіемъ своихъ собственныхъ весьма 
обширныхъ прибавленій, касавшихся практики и 
морской тактики. Этотъ «Опытъ» Курганова до 
1804 года включительно, то-есть до изданія «Нова- 
го опыта морской практики» Гамалея — человѣка, 
столь извѣстнаго въ исторіи Морскаго корпуса — 
былъ единственный въ своемъ родѣ. По мнѣнію 
ученыхъ моряковъ, «Опытъ» Курганова былъ не 
чуждъ недостатковъ и даже погрѣшностей, такъ 
какъ авторъ его никогда не былъ самъ морякомъ, — 
но въ немъ такъ много было помѣщено свѣдѣній, 
что всѣ морскіе офицеры старались пріобрѣсти его. 
Этотъ «Опытъ» долгое время былъ у многихъ въ 
родѣ настольной книги, въ особенности у тѣхъ, 
которые не знали иностранныхъ языковъ. Курга- 
новъ не придавалъ особаго значенія этому сочине- 
нію, утверждая, и совершенно справедливо, что это 
переведенная теорія мистера Вильгета. 

Интересно было бы знать, имѣлъ ли хотя какое- 
нибудь вліяніе на Курганова неуспѣхъ его «Книги 
о наукѣ военной съ онисаніемъ знатнѣйшихъ бата- 
лій». Судя по его характеру, безпечному въ счастіи 

9 



194 



и равнодушному до изумительной степени въ не- 
счастіи, сомнительно, чтобъ онъ пришелъ отъ это- 
го въ отчаяніе. Не таковъ былъ человѣкъ: угрюмый 
и важный по наружности, но юмористъ и безпеч- 
ный весельчакъ въ душѣ, онъ никогда ни озлоблял- 
ся противъ своей судьбы. Кстати, старикъ имѣлъ 
одну только слабость, противъ которой онъ немогъ 
бороться: онъ любилъ выпить (*). Да и винить его 
за это съ нашей стороны будетъ грѣшно, если 
вспомнимъ его вѣчно-трудовую жизнь и горькую 
долю, которую онъ перенесъ до полученія дво- 
рянства. Впрочемъ, кутёжъ нисколько не м'втпалъ 
ему быть самымъ точнымъ и исправнымъ человѣ- 
комъ по службѣ. 

Въ «Письмовникѣ» есть одно стихотворение, не- 
извѣстно кѣмъ написанное, неловкое и тяжелое по 
стиху, но оно, кажется, какъ-будто рисуетъ тер- 
пѣніе и философскій взглядъ на жизнь нашего стои- 
ка-Курганова : 

Кто въ немощь тѣломъ впалъ — врачи того лечатъ, 
Хоть нѣкогда больныхъ лекарствомъ въ землю мчатъ. 
Кто жъ духомъ заболѣлъ — такому бъ отъ Сократа 
Долгъ помощи желать, оставпвъ Гиппократа. 
По нынѣ философъ для мпогихъ страненъ есть, 
И мудрости прямой едва бываетъ честь, — 
Такъ врачество даю болящимъ изъ піита, 



(*) См. Морской Сборникъ, статью г. Мсіьницкаго: 
«Адмиралъ Р * ордъ и его современники». 



— 195 — 

(Къ піитамъ и у насъ легка дорога бита!) — 
О! вы, въ которыхъ боль по безпокойству духа, 
Крушиться ль кто изъ васъ отъ ложна въ людяхъ 

слуха, 
Тщеславный ли язвитъ и жалить гдѣ кого, 
Прегрубый ли блюетъ всѣмъ зѣвомъ на него, 
Безумный ли какой ругаетъ безобразно, 
Отъ злобы ль стервенясь иной порочитъ разно, 
Ничтожитъ ли давно съ презоромъ гордый Фертъ, 
Чрезъ сильнаго ль бѣднякъ несправедливо стертъ; 
По страсти ль чѣмъ тебя и нагло кто обидитъ, 
Безъ всякихъ ли причинъ — сверхъ мѣры ненавидитъ, 
Иль предпочтенъ тебѣ въ способности другой, 
Или врагомъ возсталъ нечаянно другъ твой; 
Илъ ухищренный льстецъ копаетъ ровъ лукавно, 
(На пагубъ твоей возвысился бъ онъ славно!) 
Иль въ очи, ни при комъ хвалить не престаетъ, 
Иль словомъ: — страждетъ кто изъ васъ навътъ по- 
носный 
И такъ, что жизни вѣкъ затѣмъ ему несносный, — 
Послушайте — что вамъ Горацій предлагаетъ, 
Да болѣе вашъ духъ не преизнемогаетъ: 
«Какъ зло васъ, говоритъ, съ покоемъ разлучитъ, 
«Терпите: всякъ, терпя, суровость умятчитъ». 

Но обратимся къ дальнѣйшему ходу простой, не- 
богатой событіями жизни Курганова. 

Достаточно двухъсловъ,чтобъ разсказать всю слу- 
жебную его карьеру за послѣднее время: въ 1784 г. 
онъ былъ преміеръ-майоромъ , потомъ получилъ 
орденъ, потомъ награжденъ чиномъ полковника и 
дальше ужь не подвигался на поприщѣ отличій. За 
четыре года до его смерти, онъ снова былъ сдѣ- 



— 196 — 

ланъ инспекторомъ классовъ. Старикъ рѣшительно 
былъ озадаченъ: будучи прОФессоромъ около 50 лѣтъ, 
онъ никакъ не хотѣлъ разстаться съ прежними заня- 
тиями и поступилъ слѣдующимъ образомъ: свою ка- 
ѳедру астрономіи и навигаціи онъ уступилъ друго- 
му учителю, а самъ подалъ въ канцелярію прошеніе, 
умоляя,чтобъ ему дозволили читать кадетамъ Физику. 
Разумѣется на это охотно согласились и дѣло, къ 
удовольствію Курганова, уладилось благополучно. 
Но инспекторство не слишкомъ его занимало и ско- 
ро его лекціи физики сдѣлались самыми оживленны- 
ми и любимыми для кадетовъ старшихъ классовъ. 
Онъ производилъ Физическіе опыты самымъ ориги- 
нальнымъ образомъ и начиналъ всегда съ какаго- 
нибудь анекдота. Говорятъ, что производя опыты 
объ электричествѣ, онъ бывалъ великолѣпенъ, со- 
ставлялъ самыя затѣйливыя группы изъ кадетовъ и, 
съ помощію электрическаго тока, заставляя ихъ не- 
вольно присѣдать къ полу, замѣчалъ: «а колѣнки у 
тебя слабы, старайся, чтобъ голова была покрѣпче». 
На его лекціи часто являлись опытные и свѣдущіе 
моряки: видно, кромѣ оригиналыіаго изложенія, эти 
лекціи сообщали еще много дѣльнаго и основатель- 
наго, если ихъ такъ охотно посѣщали. 

Кургановъ умеръ въ Кронштатѣ, 1796 года, ян- 
варя 13, на 69 году отъ роду. Онъ переселился въ 
Кронштадтъ по слѣдующему обстоятельству: Морс- 
кой корпусъ, по распоряженію правительства, былъ 
переведенъ изъ Петербурга въ Кронштадтъ , и 
Кургановъ, поприще котораго нераздѣльно было 
связано съ судьбою корпуса, тоже перешелъ туда. 






— 197 — 

Онъ купилъ себѣ здѣсь небольшой домикъ и при- 
нялся за обычныя свои занятія. Но перемѣщеніе 
корпуса въ Кронштадтъ имѣло, какъ впослѣдствіи 
увидѣло само начальство, весьма дурное вліяніе 
на воспитанниковъ. Павелъ I сдѣлалъ большое 
благодѣяніе для корпуса, возвративъ его снова въ 
Петербургъ, потому- что шалости воспитанниковъ 
превосходили всякую мѣру. Они забирались въ лав- 
ки безъ спроса хозяина, похищали, ради шутки, 
дрова, сторожевыхъ собакъ, для курьезу переводили 
лошадей изъ одной конюшни на другую, и т. д. 
Всѣ боялись кронштадтскихъ ребятъ, какъ ихъ на- 
зывали тогда. Кургановъ былъ въ то время проФес- 
соромъ при корпусѣ; спустя нѣсколько лѣтъ, на 
долю его выпало сдѣлаться инспекторомъ въ это 
трудное и тяжелое время. Кадеты любили его, но, 
зная благодушіе и невзыскательность своего началь- 
ника, дѣлали самыя отчаянныя выходки. Въ этотъ 
отдаленный періодъ Морскаго корпуса , прежнее 
старинное удальство, которое было тогда въ такой 
модѣ, доживало свои послѣдніе дни. Конечно, четы- 
ре года инспекторства въ Кронштадте были самымъ 
тревожнымъ временемъ для Курганова. 

Въ шведскую войну 1790 г., когда Екатерина И 
сдѣлала распоряженіе , чтобъ Кронштадтъ готовъ 
былъ встрѣтить нападеніе непріятеля , взрослые 
воспитаники Морскаго корпуса, мужественные и 
бравые, стояли въ числѣ защитниковъ Кронштадта. 
Они съ готовностью стали къ орудіямъ и провели 
цѣлую ночь въ ожиданіи нападенія непріятеля. За 
неимѣніемъ положительныхъ свѣдѣній, мы не мо- 



— 198 — 

жемъ сказать, какую роль при этомъ случаѣ зани- 
малъ нашъ Кургановъ. Неужели и онъ, въ своемъ 
Фантастическомъ красномъ плащѣ, явился въ числѣ 
охотниковъ принять участіе въ поджидаемомъ побо- 
ищѣ, описывать которыя такой былъ мастеръ? Вѣро- 
ятнѣе всего, что онъ, какъ проФессоръ (онъ не былъ 
тогда еще инспекторомъ), былъ въ числѣ простыхъ 
зрителей и только со стороны посматривалъ на воин- 
ственную энергію своихъ бравыхъ птенцовъ. При- 
томъ его Фигура такъ мало представляла воинствен- 
наго, что врядъ ли могла она внушить что-либо вос- 
питанникам^ исключая развѣ смѣха. 

Зато Николай Гавриловичъ былъ неоцѣненный 
человѣкъ въ дѣлѣ преподаванія. Митрополитъ Евге- 
ній, съ замѣтнымъ уваженіемъ къ его педагогиче- 
скимъ способностямъ, такъ отзывается объ немъ: 
«онъ (Кургановъ) около 50-ти лѣтъ занимался обу- 
ченіемъ морскихъ кадетовъ навигаціи и астрономіи,» 
а въ послѣдніе годы преподавалъ опытную Физику. 
По всѣмъ предметамъ, коимъ обучалъ онъ, самъ 
сочинилъ, или по-крайней-мѣрѣ изъ разныхъ со- 
чинителей собралъ и перевелъ классическія книги, 
по коимъ и есть кадеты до 4805 года обучались; а 
нѣкоторыя его книги и до нынѣ во флотѢ употреб- 
ляются, какъ напримѣръ его: «Собраніе астрономи- 
ческихъ таблицъ, нужнѣйшихъ для мореплаванія, съ 
присовокупленіемъ разныхъ примѣчаній». 

Авторъ же «Исторіи Морскаго Корпуса», имѣвшій 
случай ближе ознакомиться съ педагогическою дея- 
тельностью автора «Письмовника», еще съ большею 



— 199 — 

похвалою отдаетъ ему должное. «Морской Кор- 
пусъ — пишетъ онъ — долженъ гордиться Курга- 
новыми въ темное время Морской Академіи, онъ 
умѣлъ пріобрѣсти обширное современное образова- 
ніе — и относительно пользы, принесенной корпусу, 
а черезъ него и Флоту, на ряду съ Кургановымъ 
можетъ стать развѣ только одинъ Гамалѣя» (*). 

По части математическихъ наукъ, Кургановъ на- 
писалъ слѣдующія сочиненія: 

1) Генеральная Геометрія съ Тригонометріею 
(Напеч. 1765 г., въ Спб.). 

2) Ариѳметика съ начальною Алгеброю. (Напеч. 
въ первый разъ 1771 г., въ Спб., и потомъ выдер- 
жавшая множество изданій). 

3) Универсальная Ариѳметика,и т. д. (1777, Спб.), 
та самая, которая окончательно убила извѣстную 
ариѳметику Леонтія Магницкаго. Сверхъ Универ- 
сальной Ариѳметики, Кургановъ сочинилъ еще дру- 
гую «Ариѳметику, или числовникъ, содержащій въ 
себѣ всѣ правила числовной выкладки, случающейся 
въ общежитіи, въ пользу всякаго учащагося воин- 
скаго, статскаго и купеческаго юношества». (Чет- 
вертое изданіе ея было въ 1791 г., Спб.). 

4) Сюда же относятся его переводы: Бугерово 
сочиненіе о навигаціи, содержащее теорію и прак- 



(*) Очеркъ Исторіи Морскаго Кадетскаго Корпуса, стр 
162. Гамалѣя, незабвенный для Морскаго Корпуса дѣятель, 
послѣ смерти поэта Хераскова, единодушно былъ ис- 
бранъ на мѣсто его дѣйствительнымъ членомъ Россій , 
ской Академіи. Онъ умеръ 1817 г. 



— 200 — 

тику морскаго пути, съ Франц. Это была одна изъ 
полезнѣйшихъ книгъ ; она выдержала нѣсколько 
изданій уже въ началѣ нынѣшняго столѣтія. 

5) Переводъ, о которомъ мы умоминали : «Опытъ 
о теоріи и практикѣ управленія кораблей г-на Виль- 
гета, съ англійскаго. (Напеч. 1774 г., Спб.). 

6) Евклидова геометрія. По ней долгое время обу- 
чались кадеты въ корпусѣ. 

7) Будучи еще воспитанникомъ и занимаясь въ 
классѣ учителя Вентурини, ученики котораго вообще 
мало успѣвали, Курганова, изучавшій въ то время 
иностранные языки, къ великому соблазну педанта- 
учителя, пертвелъ съ Французскаго на русскій «Эле- 
менты геометрическіе», «Физическою астрономію и 
часть Свѣтильника Морскаго». Учитель не совсѣмъ 
былъ доволенъ неутомимостью своего ученика, и 
когда послѣдній приставалъ къ нему съ вопросомъ: 
что перевести ему еще съ латинскаго языка по 
части астрономіи, «Ну, замѣтилъ лѣнивый Вентури- 
ни: а еще говорятъ, что ученики мои ничего не 
успѣваютъ!» 

Если отнесемъ сюда: «Астрономическія таблицы» 
и «Книгу о наукѣ военной», то будемъ имѣть до- 
вольно полное, кажется, понятіе о всемъ, что пере- 
велъ и написалъ Кургановъ, сверхъ своего знамени- 
таго «Письмовника». Новиковъ еще упоминаетъ объ 
«Универсальной российской грамматикѣ съ седмью 
присовокупленіями», но сочиненіе это напечатано 
въ началѣ «Письмовника»; отдѣльнаго изданія мы 
нигдѣ не встрѣчали. 



— 201 — 

Краткій обзоръ жизни и трудовъ Курганова — 
конченъ(*). Нельзя сказать, чтобы Николай Гаврило- 
вичъ могъ похвалиться особеннымъ счастьемъ; нель- 
зя также сказать, чтобъ его жизнь была разнообраз- 
на и радостна въ своемъ течепіи; но эта жизнь 
пройдена имъ твердо, полезно и честно. Старикъ 
умѣлъ пренебрегать житейскими неудачами; въ сво- 
емъ смѣшпомъ плащѣ,онъ ни передъ кѣмъ не гнулъ 
униженно шеи; выбившись изъ простаго сословія, 
одолженный всѣми успѣхами самому себѣ, онъ былъ 
гордъ, независимъ и жостокъ въ выраженіяхъ. Судь- 
ба не слишкомъ жаловала умнаго и почтеннаго ста- 



(*) Къ соягалѣнію, мы непользовались ни какими руко- 
писными источниками. О томъ, какъ трудно у насъ до- 
бывать ихъ, лучше всего показываетъ слѣдующій случай. 
Намъ сообщилъ его Н. Я. Прокоповичъ въ то время, 
когда мы ужь совсѣмъ кончили свою статью о Курга- 
нова 

Гоголь разсказывалъ г. Прокоповичу, какъ одная*ды 
Пушкинъ ночему-то очень заинтересовался Кургановымь 
и даже хотѣлъ написать его біограФІю. Съ этой цѣлыо 
Пушкинъ отправился на поиски: распрашивалъ етарыхъ 
литераторозъ, рылся въ прежнихъ журнадахъ, сердился 
и жаловался, но поиски его остались совершенно без- 
успѣшными: онъ не могъ даже добиться, когда жилъ 
Кургановъ и гдѣ онъ служилъ. Нельзя не пожалѣть о 
такой неудачѣ, потому-что мы, вѣроятно, имѣлибъ одну 
изъ превосходиѣйшихъ біограФІіг, написанную Пушкинымъ 
про одного изъ оригинальныхъ людей прежняго времени. 
Впрочемъ, равнодушіе нашихъ соотечественниковъ ко 
всякимъ вообще мемуарамъ и рукописнымъ запискамъ 
такъ велико, что Пушкинъ и въ настояшее время не оты- 
скалъ бы много матеріаловъ,.. 

9* 



— 202 — 

рика и даже въ родномъ своемъ сынѣ, Петрѣ Нико- 
лаевичѣ, онъ мало видѣлъ утѣшенія. Товарищъ аДхМи- 
рала Рикорда , сынъ Курганова, получившій отъ 
отца отличное образование, предавался самой жал- 
кой страсти — пьянству (*). Вотъ что разсказываетъ 
объ этомъ авторъ біограФІи Рикорда, г. Мельницій: 

«Однажды остановился у Рикорда и Коростовцева 
пріѣхавщій изъ Кронштадта, отставной капитанъ- 
лейтенантъ Петръ Николаевичъ Кургановъ (сынъ 
инспектора Николая Гавриловича Курганова), 
человѣкъ образованный , но имѣвшій пагубную 
страсть... Петръ Кургановъ служилъ во флотѢ лей- 
тенантомъ и, выйдя въ отставку, жилъ въ Кронштад- 
тѣ, въ домикѣ, оставшемся послѣ отца, вмѣстѣ съ 
его сочиненіями; продавая ихъ, Петръ Николаевичъ 
кое-какъ существовалъ, пока не были распроданы 
всѣ экземпляры. Въ то время учреждался Харьков- 
скій университетъ; устройство этого заведенія по- 
ручено было графу Потоцкому. Петръ Николаевичъ, 
посвятивши графу посмертныя сочиненія своего 
отца (**), просилъ графа о мѣстѣ для себя. ГраФъ 



Г) См. Морской Сборннкъ, № 2, 1856 г. 

(**) Какія посмертныя сочиненія онъ посвятилъ гр. По- 
тоцкому , г-нъ Мельницкій объ этомъ не упоминаетъ. 
Впрочемъ, Митрополитъ Евгеній говоритъ, что нослѣ 
смерти автора «Письмовника» остались неизданными: пе- 
реведевныя имъ съ англійскаго языка «Опытная Физика» 
и нѣкоторыя другія сочиненія. Не ихь ли посвятилъ мо- 
лодой Кургановъ гр. Потоцкому? Но сколько намъ из- 
вЬстно, они печати не видѣли. 



~* 203>~ 

обѣщалъ опредѣлить его помощникомъ инспектора 
въ университетъ. Пріѣхавъ въ Петербургъ съ 
тѣмъ, чтобъ явиться къ графу, Кургановъ предался 
своей страсти и забылъ о своемъ благодѣтелѣ. 
Напрасно Рикордъ и Коростовцевъ увѣщевали своего 
гостя образумиться и скорѣе явиться къ графу, пред- 
ставляя всѣ непріятныя послѣдствія такой медлен- 
ности. Видя, что слова ихъ безполезны, они при- 
бѣгли къ обману: достали богатую ливрею и, на- 
рядивъ въ нее одного изъ ОФицерскихъ деиьщиковъ, 
приказали ему явиться къ Курганову и сказать, что 
граФъ Потоцкій прислалъ за нимъ. Кургановъ стру- 
силъ и сказался больнымъ. Тогда Рикордъ и Ко- 
ростовцевъ, упросили одного изъ офицеров ь одѣть- 
ся въ длинополый докторскій сюртукъ и выдать 
себя за доктора-нѣмца, будто бы присланнаго отъ 
графа къ Курганову, лечить его. Офицеръ прекрас- 
но исполнивъ свою роль: коверкалъ русскій языкъ, 
посадилъ Курганова на діету, запретилъ вино и за 
исполненіемъ своихъ предписаній наблюдалъ стро- 
го.» (Петръ Кургановъ , не много спустя послѣ 
этого насильственнаго излеченія, получилъ обѣщан- 
ное мѣсто, но скоро умеръ). 

Передавъ, по возможности, все, что болѣе или ме- 
нѣе относилось до Курганова , — перейдемъ теперь 
къ его «Письмовнику», въ одно и тоже время шутли- 
вому и забавному, дѣльному и серьозному. Книга 
эта, право, одна изъ оригинальныхъ въ старой, ужь 
отжившей литературѣ прежняго времени. 

Въ первый разъ « Письмо в никъ» былъ изданъ, 
какъ мы ужь замѣтили, въ 1769 году. Время появле- 



нія его совпадаетъ съ тою похою въ жизни Курга- 
нова , когда онъ выдержалъ блистательный экзаменъ 
въ Академіи Наукъ и получилъ званіе профессора. 
Вѣроятно, это было самое счастливое время для Кур- 
ганова; нѣсколько времени спустя, онъ издалъ пер- 
вую книжку своего «Письмовника.» 

«Письмовникъ» не можетъ жаловаться на сухой 
пріемъ русской публики: онъ выдержалъ болѣе 
восемнадцати изданіи, онъ былъ свидѣтелемъ, какъ 
пали изданія, возникшія съ нимъ въ одно время. 
«Письмовникъ» былъ въ такомъ ходу, вь прежнее 
время, что сынъ Курганова долгое время продавалъ 
его и сдѣлалъ пѣсколько изданій; многія учебныя 
заведенія выписывали «Письмовникъ», особенно для 
курса русской словесности. Въ этомъ случаѣ осто- 
рожное начальство поступало такъ: вырывало изъ 
книги учебный курсъ и особо его переплетало, а ос- 
тальныя присовокупленія и повѣсти «Письмовника» 
давало читать только взрослымъ воспитанникамъ. 

Съ прекращеніемъ «Живописца» — новиковскаго, 
богатаго и обильнаго сатирою, остался одинъ «Пись- 
мовникъ», который отчасти поддерживалъ прежнее 
сатирическое направленіе. Періодическія же изданія 
Новикова, возникшія послѣ «Живописца», какъ-то: 
его«Утренній Свѣтъ», «Вечерняя заря», «Покоящій- 
ся Тру долюбецъ», ничего не имѣли общаго съ преж- 
нимъ направленіемъ; даже трудно вьрить, что эти 
изданія того же Новикова, блестящаго и сатириче- 
скаго: такъ сухи, вялы и риторичны они. 

Прежнее направленіе, широко рисующее картины 
современных!» нравовъ, казнившее упорное невѣже- 



205 



ство, легкомысленную привязанность ко всему ино- 
странному, съ прекращеніемъ «Трутня» и «Живо- 
писца», исчезло. Потомство «Всякой Всячины» Козиц- 
каго съ быстротой неслыханной прекратило свое 
молодое, недолговѣчное существованіе. Спраши- 
вается, чѣмъ объяснилъ такое скорое прекращеніе 
періодическихъ журналовъ, возникшихъ въ 1769 
году? Намъ кажется, что причины этого были, глав- 
нѣйшимъ образомъ, слѣдующія: во-первыхъ, наша 
публика имѣла тогда особенное воззрѣніе на лите- 
ратуру: она смотрѣла на нее болѣе какъ на забаву, 
чѣмъ на серьозное занятіе; во-вторыхъ, многіе жур- 
налы возникли чисто случайно, какъ напр. «Поден- 
щина» Василія Ту зова, не имѣвшая ни сотрудниковъ, 
ни своего взгляда на литературу и общество, ни ма- 
теріальиыхъ средствъ, а единственно явившаяся изъ 
подражаиія другимъ журналамъ. «Поденщина» пра- 
мо и откровенно изъясняетъ причину своего появле- 
нія. «Пользуясь блаженствомъ настоящего времени, 
въ которомъ, между безчисленными для благополуч- 
ныхъ Россіянъ выгодами, издаиіе каждому въ печать 
трудовъ своихъ безпрепятственно дозволяется, пред- 
принялъ я издавать гражданству сіи листочки (*). » Но 
увлекаясь одною лишь безпрепятственностью печа- 
танія, журналъ, не имѣвшій ничего Фундаменталь- 
ная въ своей основѣ, мгновенно палъ. Въ-третьихъ, 
и это самое главное, подписчики не покупали изданій: 
обыкновенно подписывался одинъ человѣкъ, а двад- 



(*) См. «Поденщина, или ежедневный изданія,» вступле- 
ние, стр. 31. 



— 206 — 

цать брали у него на прочтеніе. На этотъ дурной 
обычай, такъ много повредившій развитію нашей 
книжной торговли, есть множество жалобъ и наме- 
ковъ въ старыхъ журналахъ. Въ одномъ изъ нихъ 
сказано прямо, что еженедѣльный нумеръ выписы- 
валъ обыкновенно какой-нибудь великій охотникъ 
до чтенія, а читали его всѣ: приказный, солдатъ, 
щеголиха, пріѣзжій помѣщикъ, лавочникъ и т. д. 
Если Новиков ь, чел овѣкъ съ авторитетомъ и связями, 
говорилъ, что его «Трутень, съ превеликой печали 
по кончинѣ своихъ современниковъ (изданій) и самъ 
умираетъ» (*), что же оставалось дѣлать другимъ жур- 
налистамъ? Весьма понятна печальная катастрофа, 
постигшая журналы, послѣ словъ Новикова, засвидѣ- 
тельствовавшаго это событіе такъ: «надлежитъ замѣ- 
тить, что поколѣніе еженедѣльныхъ 1769 года сочи- 
неній съ нимъ (Трутнемъ) пресѣкается. Противъ 
желанія моего, читатели, я съ вами разлучаюсь; 
обстоятельства мои и ваша обыкновенная жадность 
къ новостямъ, а послѣ того отвращеніе, тому причи- 
ною. Въ минувшемъ и настоящемъ годахъ, издалъ я 
во удовольствіе ваше, а можетъ быть и ко умноженію 
скуки, ровно 52 листа, а теперь издаю 53-й и пос- 
л Бд ній: въ немъ-то я прощаюсь съ вами и на всегда 
разлучаюсь.» Хотя Новиковъ очень остроумно и 
и весело шутитъ по случаю этой разлуки, но послѣд- 
нія слова его раставангл (довольно объемистаго по 
числу страницъ) отзываются невольной грустью: 



(*) См. «Трутень», еженедѣльное изданіе». 



— 207 — 

«Прощайте, неблагодарные читатели, я не скажу 
больше ни слова.» 

Впрочемъ, для того чтобъ вполнѣ изслѣдовать 
причину быстраго наплыва и еще болѣе быстраго 
исчезновенія изданій 1769 года, необходимо указать 
еще на одно важное обстоятельство. 

Крупная и сильная сатира, направленная на со- 
временный нравы, очень была не по вкусу тогдашней 
публикѣ. Но всѣ знали, что сама Императрица Ека- 
терина II писала сатирическія вещи и поощряла дру- 
гихъ на этомъ поприщѣ; вотъ почему многіе тер- 
пѣли насмѣшливость и колкость журналовъ . Не же- 
лая отстать отъ Императрицы и высшаго общества, 
затаивъ злобу, даже старались смѣяться, увѣряя, что 
подобное направленіе, поощряемое Государынею, 
благодѣтельно для общества русскаго.Но что дѣла- 
лось въ душѣ подобныхъ господъ, это, какъ нельзя 
болѣе, характеризуетъ знаменитое письмо Нови- 
кова, напечатанное въ его журналѣ. Онъ шутя раз- 
сказывалъ, что будто-бы получилъ это посланіе съ 
почтоваго двора, изъ сельца Краденова, отъ какого- 
то доброжелателя Ермолая, который пишетъ ему, 
между прочимъ, следующее: «Слушай-ка, братъ, 
Живопиеецъ! на шутку что-ли я тебѣ достался? 
Не на такова ты наскочилъ. Развѣ ты еще не 
знаешь приказныхъ, такъ отвѣдай, потягайся. Вѣ- 
домо тебѣ буди, что какъ скоро пріѣду я въ Пе- 
тербургъ, то подамъ на тебя челобитье въ без- 
честьѣ. Знаешь ли ты, молокососъ, что я имѣю па- 
тентъ, которымъ повелѣвается признавать меня и 
почитать за добраго, вѣрнаго ичестнаго титулярна- 



го совѣтника? А ты, забывъ законы духовные и гра- 
жданские, осмѣлился назвать меня яко бы воромъ. 
Чѣмъ ты это докажешь? Я хотя и отрѣшенъ отъ дѣлъ 
однакожъ незаворовство, а за взятки; а взятки не чго 
иное, какъ ащиденці я. Воръ тотъ, который грабитъ 
на проѣзжей дорогѣ, а я биралъ взятки у себя въ 
домѣ, а дЬла вершилъ въ судебномъ мѣстѣ. А къ 
тому-же, я никого до смерти не убилъ. Глупой че- 
ловѣкъ! да это и указами за воровство не почитает- 
ся, а называется похпщеніемъ казеннаго интереса. 
— Понимаешь ли ты, что и вѣрить этому не хотятъ, 
что есть безсовѣстные судьи, безчеловѣчные помѣ- 
щики, безразсудные отцы, безчестные сосѣди и гра- 
бители управители. Чтожь ты изъ пустаго въ порож- 
нее переливаешь? — Ну, братъ, маляръ, образумил- 
ся ли ты? Послушай: хотя ты меня и обидѣлъ, одна- 
кожь, я суда съ тобою заводить не хочу, если ты раз- 
делаешься со мною порядкомъ и такъ, какъ водится 
между честными людьми. Сдѣлаемъ мировую: запла- 
ти только мнѣ, да женѣ моей безчестье, что надле- 
житъ по законамъ; а буде не такъ, то по суду взы- 
щу съ тебя все до копѣйки. Мнѣ заплатишь безче- 
стье по моему чину, женѣ моей въ-двое, тремъ сы- 
новьямъ — недорослямъ въ-полы противъ моего жало- 
ванья, четыре мъ дочерямъ моимъ, дѣвицамъ, въ-че- 
тверо каждой; а къ тому времени, авось либо Богъ 
опростаетъ мою жену и родитъ дочь, такъ еще и 
пятой заплатишь. Къ эдакимъ тяжбамъ мнѣ ужъ не 
привыкать; я многихъ молодчиковъ отдѣлалъ такъ, 
что однимъ моимъ, жены моей и дочерей безчесть- 
емъ ч накошілъ тремъ дочерямъ довольное приданое. 



— 209 — 

Чтожь дѣлать, живучи въ деревнѣ отставному чело- 
вѣку? чѣмъ нибудь надобно промышлять. Многіе 
изволятъ умничать, что живучи въ деревнѣ, мож- 
но-де разбогатѣть однимъ домостроительствомъ и 
хорошимъ смотрѣніемъ за хлѣбопашествомъ: да я 
эдакимъ вракамъ не вѣрю. Хлѣбъ-таки хлѣбомъ, 
скотина скотиною, а безчестье въ головахъ (на 
переди). Да полно, что объ этомъ и говорить, 
на такія глупыя разсужденія нечего смотрѣть : ко- 
торая десятина земли принесетъ мнѣ столько при- 
были, какъ мое безчестье?» А въ заключеніе по- 
мѣщикъ сельца Краденова, доброжелатель Ермо- 
лай, совѣтуетъ сатирику вспомнить, что брань на 
вороту не виснетъ. Строки эти несомнѣнно дока- 
зываютъ, что одно только просвѣщенное вниманіе 
Екатерины II и ея великая забота къ искорененію 
пороковъ своего народа, — удерживали большин- 
ство отъ накопившагося презрѣнія и гнѣва къ изда- 
телямъ, которые вздумали говорить чуждыя и дикія 
для ихъ слуха вещи. Но всѣ знали, что Императри- 
ца, сама занимаясь литературными сочиненіями, 
покровительствуетъ писателей, — поэтому самые 
грубые и закоренѣлые враги правды и просвѣщенія 
смирялись, но зато такъ мало было сочувствія къ 
появившимся журналамъ, что они, не имѣя подпис- 
чиковъ, пали. Одинъ только «Живописецъ» Нови- 
кова, лучшій и благороднѣйшій журналъ прежняго 
времени, выдержалъ пять изданій, да къ этому еще 
примкнулъ «Письмовникъ» Курганова, на долю ко- 
тораго выпало еще болѣе счастья — онъ выдержалъ 
въ то время восемь изданій. Но прошло еще нѣ- 



— 210 — 

сколько лѣтъ — и отъ изданій 1769 года не оста- 
лось и слѣда, и всѣ они сдѣлались, съ теченіемъ 
времени, библіограФическою рѣдкостью, даже за- 
быты самыя названія ихъ, уцѣлѣлъ только одинъ 
обломокъ отъ этого знаменитаго года — «Письмов- 
никъ». Все ужь успѣло давно измѣниться, сатира 
приняла другое направленіе, о прежнихъ дѣятеляхъ 
и забыли, а«Письмовникъ»все еще являлся въ свѣтъ, 
перепечатывался и забавлялъ своею наивною ироніею 
людей другаго поколѣнія. Отъ времени — прежняя 
его сатира уже сдѣлалась невинной болтовней, но 
все еще читалась. Въ 1820 году было послѣднее, 
кажется, его изданіе. Такимъ образомъ, «Письмов- 
никъ» читался уже новою, народившеюся молодою 
публикою, но по прежнему сохранялъ свой сатири- 
ческій элементъ , напоминавшій о падшихъ его 
товарищахъ-собратахъ. По прежнему онъ сохра- 
нялъ литературно-учебную физіономію и не печа- 
талъ, по примѣру другихъ «Письмовниковъ» — а 
ихъ въ то время было довольно много — не печа- 
талъ Формъ дѣловыхъ записокъ, прошеній, служеб- 
ныхъ писемъ, аттестатовъ прислугѣ и т. д. Онъ 
этимъ не занимался и предоставлялъ другимъ (*). 

Справедливость требуетъ сказать, что курганов- 
скій «Письмовникъ» вовсе не случайно удержался на 
хвостѣ прежнихъ журналовъ. Помимо учебныхъ 



(*) Для ясности не мѣшаетъ замѣтить, что многіе спеку- 
лянты въ началѣ нынѣшняго столѣтія издавали подъ имѳ- 
ііемъ Курганова различныя «Письмовники», имѣвшіе очень 
мало общаго съ своимъ родоначальникомъ. 



— 211 — 

достоинствъ,его сатира гораздо сильнѣе и понятнѣе, 
чѣмъ напримѣръ, сатира современной ему «Поден- 
^щины», или же журналовъ поэта Рубана, какъ на- 
примѣръ, его «Ни то ни сію», которое не имѣло ни- 
какого опредѣленнаго характера и скоро пало, не 
смотря на дешевизну изданія и заманчивое для совре- 
менниковъ: 

«Всякъ, кто пожалуетъ безъ денежки алтынъ, 
Тому ни То ни Сіо дадутъ листокъ одинъ. » 

Исключая довольно сносныхъ переводовъ съ ино- 
странныхъ языковъ, вы не найдете въ этомъ жур- 
налѣ, имѣвшемъ претензію на сатирическое изданіе, 
ни одного умнаго и мѣткаго наблюденія надъ нра- 
вами, ни одной характерной насхмѣшки. «Письмов- 
никъ» же вовсе не имѣлъ никакихъ претензій на 
сатиру, но давалъ ее гораздо болѣе многихъ періо- 
дическихъ листковъ, выключая, разумѣется, журна- 
ловъ новиковскихъ, первой половины его журналь- 
ной деятельности, когда онъ не издавалъ еще своего 
«Утренняго Свѣта» (1782 г.) и «Покоящагося Тру- 
долюбца» (1784 года), которые имѣли мало успѣха 
въ публикѣ. 

Новиковъ былъ свидѣтелемъ огромнаго успѣха 
кургановскаго «Письмовника» : «Письмовникъ» этотъ 
гораздо больше нравился публикѣ, чѣмъ «Покоящей- 
ся Трудолюбецъ» его, Новикова, извѣстнаго журна- 
листа, литератора и притомъ замѣчательнаго рус- 
скаго человѣка. 

Когда Новиковъ, во вторую половину своей дѣя- 
тельности, измѣяивъ прежнее направленіе, уклонил- 



— 212 — 

ся отъ своей общественной сатиры, мастерски за- 
дававшей и рисовавшей картины современнаго сос- 
тоянія общества — онъ не встрѣтилъ ни слова одо- 
бренія. Кромѣ равнодушія и холодности публики, 
онъ самъ былъ свидѣтелемъ, съ какою жадностію 
перечитывались его прежнія лучшія изданія. Общес- 
тво живѣе и благодарнѣе отзывалось на его практи- 
ческія горячія замѣтки, чѣмъ на отвлеченныя умо- 
зрѣнія. Обществу нѣкогда думать объ отвлечеино- 
стяхъ, когда оно еще молодо, развивается и хочетъ 
побольше захватить жизненныхъ силъ. Въ то время, 
блестящее и дѣятельное екатерининское время, это 
общество росло и развивалось среди пировъ и весе- 
лій, среди Фейерверочныхъ огней и громкихъ Фразъ. 
Жизненно и симпатично торжествовало оно побѣды 
нашихъ даровитыхъ вождей, горячо и шумно при- 
вѣтствовало всѣ внутреннія улучшенія и преобразо- 
вания Императрицы. Какая-нибудь высокопарно -на- 
тянутая ода, — имѣла тогда свой разумный, истори- 
чески смыслъ, и общество было право, отворачива- 
ясь отъ всего, что только не носило на себѣ призна- 
ка ближайшихъ ему интересовъ. Самъ Новиковъ, въ 
лучшую пору своей литературной деятельности, 
сатирически отзывался о литературномъ бездѣльи, 
сознавая, что когда дѣло идетъ объ общественныхъ 
улучшеніяхъ, тогда СхМѣшно и жалко переливать изъ 
пустаго въ порожнее. «Мнѣ еще встрѣчается писа- 
тель» — говоритъ онъ своимъ довольно изящиымъ и 
сатирическимъ языкомъ — «онъ сочиняетъ пастуше- 
скія сочиненія, и на нѣжной своей лирѣ воспѣваетъ 
златой вѣкъ. Говоритъ, что у городскихъ жителей 



— 213 — 

нравы развращены, пороки царствуютъ, все отрав- 
лено ядомъ ; что добродѣтель и блаженство бѣгаютъ 
отъ городовъ «и живутъ въ прекрасныхъ долинахъ, 
насажденныхъ благоуханными деревьями, испещрен- 
ныхъ различными наилучшими цвѣтами, орошен- 
ныхъ источниками, протекающихъ кристалловыми 
водами, которые тихо переливаясь по мелкимъ про- 
зрачнымъ камушкамъ, восхитительный производятъ 
шумъ. Блаженство въ видѣ пастуха сидитъ при 
источникѣ, прикрытомъ отъ солнечныхъ лучей гу- 
стою тѣнью того дуба, который слишкомъ три ты- 
сячи лѣтъ зеленымъ одѣвается листвіемъ. Пастухъ, 
на нѣжной свирѣли, воспѣваетъ свою любовь: во- 
кругъ его лѣтаютъ зефиры, и тихимъ дыханіемъ 
пріятное производятъ ему прохлажденіе. Невин- 
ность въ видахъ поднебесныхъ птицъ, совокупляетъ 
пріятное свое пѣніе съ пастушескою свирѣлью, и 
вся природа во успокоеніи сему пріятному внимаетъ 
согласію. Сама Добродѣтель, въ видѣ прелестной 
пастушки, одѣтая вь бѣ/.омъ платьѣ и увѣнчанная 
цвѣтами, тихонько подкрадывается; вдругъ передъ 
нимъ показывается пастухъ; кидаетъ свирѣль, бро- 
сается въ объятія... Господинъ авторъ восхищается, 
что двумъ смерти ымъ такое могъ дать блаженство! 
Творецъ сего блаженства, хотя и знаетъ всю цѣну 
завидныя сея жизни, однакожь живетъ въ городѣ, въ 
суетахъ сего міра; а сіе, какъ сказываюсь, дѣлаетъ 
онъ ради двухъ причинъ: первое что въ нашихъ 
долинахъ зимою много бываетъ снѣгу, а второе, что 
ежели бы онъ туда переселился, то городскіе жите- 
ли совсѣмъ бы (безъ него) позабыли блаженство сея 



жизни. Бѣдный авторъ, ты другихъ и себя обманы- 
ваешь (*).» 

Дѣйствительно, время было тогда такое, что вся- 
кая сантиментальность и идилія казалась жалка и 
оскорбительна для мыслящаго современника. Каждый 
пишущій спѣшилъ принести посильную лепту на 
дѣло общественнаго служенія. Вотъ почему возник- 
ли, вѣроятно, и тѣ журналы, о которыхъ мы упоми- 
нали, съ одинаковымъ направленіемъ. Номногіеизъ 
нихъ оказались несостоятельными, многіе, не оста- 
вивъ ни одного серьознаго слѣда, исчезли съ бы- 
стротой неслыханной. 

Историческая судьба «Письмовника» совершенно 
другаго рода, чѣмъ его сверстниковъ: особнякомъ 
онъ держался въ самое кипучее время старо жур- 
налистики и, такимъ же особнякомъ, пошелъ по дру- 
гой дорогѣ, не стѣсняя себя ни выходомъ, ни сроч- 
ною работою періодическихъ изданій. Много обща- 
го въ его судьбѣ съ судьбою извѣстнаго сочиненія 
Мартына Задеки. Подобно «главѣ халдѣйскихъ му- 
дрецовъ», Мартыну Задекѣ, кургановскій «Письмов- 
никъ» обошелъ всѣ уголки тогдашней грамотной 
Россіи. Разница между ними та, что «Снотолкова- 
тель» Задеки, который явился гораздо позже, болѣе 
всего пришелся по вкусу скучающимъ барынямъ и 
меЧтающимъвъ глуши русскимъ барышнямъ. О мно- 
гихъ дѣвицахъ прежняго времяни и о ихълюбимцѣ, 
сто-шести лѣтнемъ сяавномъ швейцарскомъ стар- 



(*) «Живописецъ, еженедѣльное па 1772 годъ сочиненіе», 
ч. I. стр. 13—14. 
і 



— 215 — 

цѣ, Задекѣ, — какъ писали издатели — можно было 
смѣло сказать то, что отнесъ, впослѣдствіи, Пуш- 
кинъ къ своей героинѣ: 

Сге глубокое творенье 
Завезъ кочующій купецъ 
Однажды къ нимъ въ уединенье. 



Мартынъ Задека сталъ потомъ 
Любимецъ Тани... Онъ отрады 
Во всѣхъ печаляхъ ей дарить 
И безотлучно съ нею спитъ» — 

тогда, какъ кургановскій «Письмовникъ», тоже раз- 
возимый кочующими купцами, прежде блуждавшій 
по Россіи одинъ, потомъ вмѣстѣ съ За декою — при- 
влекалъ къ себѣ не одинъ прекрасный полъ, но са- 
мую разнохарактерную публику. И действительно, 
«Письмовникъ» этотъ имѣлъ много притягательныхъ 
жилокъ: юношей онъ поучалъ стихосложенію, поэ- 
зіи и грамматикѣ ; взрослымъ — разсказывалъ курь- 
ёзный повѣсти и произшествія; людямъ солиднымъ 
говорилъ о геральдикѣ, кораблеплаваніи, о мифоло- 
гіи и философіи. Въ одно и тоже время, онъ печа- 
талъ сладенькіе мадригалы и жосткія изрѣченія ожен- 
щинахъ и бракѣ, отъ которыхъ многіе приходили 
въ ужасъ; предлагалъ русскія пословицы и разсуж- 
денія о страшномъ судѣ, философію Сенеки и стихи 
«На великолѣпное зданіе Исакіевской церкви», нра- 
воучительный сентенціи Эпиктета и двусмысленные 
анекдоты, веоелыя шуточки про любовнаго амура и 
весьма дѣльныя размышленія о физикѢ, толковалъ 



216 



сколько прошло уже времени отъ сотворенш міра по 
греческому лѣтосчисленію, а черезъ страницу, весь- 
ма серьозно отмѣчалъ: съ такого-то именно года 
кавалеръ Иванъ Логиновичъ Кутузовъ служить ди- 
ректоромъ при корпусѣ и т. д., и т. д. Многіе изъ 
его современниковъ, надѣвъ очки, съ важностью 
старались запомнить, когда жилъ царь Немвродъ, въ 
какомъ году случилось паденіе Римской Имперіи, а 
болѣе пристрастные къ остроумію Курганова, были 
убѣждены, что лукавый авторъ единственно напи- 
салъ о пользѣ хронологіи для того только, чтобъ 
имѣть случай сказать, что г-нъ кавалеръ Иванъ 
Логиновичъ Кутузовъ съ такого-то году ломаешь 
важныя дѣла. 

Теперь, конечно, все это уже потеряло свою преж- 
нюю свѣжесть и соль, но въ старину были такіе рев- 
ностные охотники и искусники угадываютъ пущен- 
ныя Кургановымъ стрѣлы, что нерѣдко видѣли ос- 
троуміе тамъ, гдѣ его вовсе не было. Какъ бы то ни 
было, это доказываетъ то, какою популярностью 
пользовалось остроуміе Курганова: видно онъ умѣлъ 
много сказать своимъ современникамъ такого, что 
было имъ по душѣ. Для насъ, за отдаленностью 
времени, его сатира утратила уже свою цѣнность. 

Полное заглавіе этой знаменитой книги слѣдую- 
щее: «Письмовникъ, содержащій въ себѣ науку Рос- 
сійскаго языка со многимъ присовокупленіемъ раз- 
наго учебнаго и полезнозабавнаго вещеслювія», съ 
эпиграфомъ, подстрекающимъ любопыство: 

Духовный ли, мирской ли ты? прилежно все читай: 
Все найдешь здѣсь, тотъ и другой, но разумѣть смѣкан. 



— 217 — 

И вотъ Курганов!», иронически раскланявшись съ 
своимъ читателемъ, начинаетъ такъ: 

^Читатель благочестивый, 
Добрый человѣкъ! 

Писатели не тщеславіемъ,но добродѣтелью побуж- 
денные, имѣютъ по возможности упражняться въ по- 
лезныхъ дѣлахъ и отечеству своему жертвовать пло- 
дами оныхъ. По сему, посвящая вашему благоразумію 
трудъ свой въ знакъ своего усердія, издаетъ въ свѣтъ 
книгу сію: за счастіе себѣ почитаетъ, если онъ 
вамъ, какъ любителямъ словесныхъ наукъ, и всѣмъ 
нашимъ одноземцамъ между прочемъ и сею мало- 
важностью услужить можетъ. Главное его намѣреніе 
и желаніе стоитъ въ томъ, чтобъ вы сею благоприят- 
но пользовались. 

Доброродный господивъ! 
Нашему благонравію 
Доброжелатель Н. К.» 

Такой приступъ, полу-почтительный, полу-на- 
смѣшливый, заставляетъ читателя ожидать, чего- 
нибудь курьезнаго. Ни чуть не бывало : Кур- 
ганову прежде всего, принимаетъ строгое выра- 
женіе лица и начинаетъ говорить читателю.... о 
чемъ бы вы думали? о русской азбукѣ, о скла- 
дахъ, потомъ о грамматикѣ вообще, словно смѣет- 
ся надъ своимъ читателемъ и плохо вѣритъ въ 
его грамотность. Видно, онъ вполнѣ раздѣлялъ 
мысль Ломоносова: «тупа ораторія, косноязычна 
поэзія, неосновательна философія, сомнительна юри- 

10 



— 218 — 

спруденція безъ грамматики», — поэтому, онъ съ 
жаромъ начинаетъ толковать о произведены словъ, 
объ именахъ существительныхъ, о свойствахъ гла- 
гола вообще, о сочиненіи словъ и рѣчей, о правопи- 
саніи,о знакахъ препинанія и т. д. Такъ и слышишь, 
кажется, его строгій и ровный голосъ: «писать 
столпъ, столпецъ, столповый, а не столбъ». (*) 
Видишь даже его педагогическое оживленіе, когда 
онъ, по случаю употребленія знака восклицанія, 
громко и сатирически кричитъ: 

«О , вы окамененныя сердца , не имѣющія ни 
малаго о себѣ сожалѣнія!» (**) 

И съ тѣмъ же жаромъ , по случаю примѣровъ 
вопрошенія и восклицанія, твердитъ: 

«Доколѣ терпѣть? о чудное провосудіе! 

О пища ты червей! о прахъ и пыль презрѣнный! 

О ночь, о суета! зачѣмъ ты такъ надменный?» (***) 

Дѣльностью отличаются его грамматическія опре- 
дѣленія, сатирой и блескомъ нѣкоторые примѣры. 
Такъ, опредѣливъ, напримѣръ, значеніе знака двое- 
точія, «отдѣляющаго» — по его прекрасному вы- 
ражению — «часть рѣчи, которая имѣетъ полный 
разумъ сама въ себѣ, но однако оставляетъ мысль 
въ сомнѣніи и ожиданіи знать то, что еще слѣ- 
дуетъ» — онъ приводитъ слѣдующіе примѣры: 

«Ба всѣхъ вопросы не отвѣтствую: всякой глу- 
пецъ больше можетъ спрашивать, нежели премуд- 
рой отвѣтствовать.» 

(*) Письмовникъ, см. грам. Ч. III, стр. 118. 
{**) Стр. 110. 

С 4 *) ІЬІСІ. 



— 219 — 

«Рѣдко игра кончится, чтобъ обѣ стороны были 
довольны: и ,въ такомъ-то состояніи видимъ мно- 
жество дѣлъ въ свѣтѣ, что когда одинъ смѣется, то 
другой плачетъ». 

«Душа приказнаго заросла крапивой: одни колюч- 
ки свидѣтельствують о его поносной живучести.» 

По случаю употребленія частицы де, онъ при- 
водитъ слѣдующій примѣръ: «нѣкто кандидатъ го- 
ворилъ полу -русски такъ: служилъ де я сорокъ 
лѣтъ, а капиталу нѣтъ, и я де о томъ юристовъ 
просилъ, но они де хотя и не азардируютъ (не дер- 
заютъ) нынѣ на ащиденцгю (на взятку), точію де 
по новомодной поведенціи очень политично «зав- 
транятъ», то-есть кормятъ завтраками — бѣднякъ 
на иодъячество намекалъ, да ни кто въ толкъ не 
взялъ. «А въ просторѣчіи вмѣсто той частицы де» — 
продолжаетъ онъ — «употребляютъ какое-то рѣченіе 
дискаты я дискать туда ходилъ, да ничего неполу- 
чилъ; до Бога дискать высоко, а до Царя далеко. — 
Еще употребляется частица де — говоритъ онъ — въ 
крѣпостныхъ выпискахъ , въ допросахъ и въ про- 
чихъ симъ подобныхъ приказ ныхъ дѣлахъ третьимъ 
лицомъ. Напр.: Сидоръ въ допросѣ показалъ, что 
пришедъ къ нему Карпъ говорилъ такую небылицу; 
это де зело обидно, что де у нихъ, маломощныхъ, 
постой всегда, у иныхъ иногда, а у многихъ ни ког- 
да; а тому де причиною»... (*). Тутъ небылица Си- 
дора прекращается точками. 



С) Стр. 8Ь, II Ч. грам. 



_ 220 — 

Не правы ли были современники Курганова, счи- 
тая его замыслов атымъ остроумцемъ, когда онъ, 
даже въ серьозныхъ и научныхъ вещахъ, умѣлъ со- 
хранить оживленіе и даже иронію? Читатель учился 
и смѣялся вмѣстѣ и, безъ сомнѣнія, въ головѣ его 
незамѣтно удерживалась грамматика Курганова, 
облегченная такими игривыми примѣрами. Публику 
интересовало то обстоятельство, что въ грамматикѣ 
Курганова, основательной и систематической въ из- 
ложены, попадались мѣста, мало чѣмъ уступавшія 
своей ироніей нѣкоторымъ тогдашнимъ сатиричес- 
кимъ журналамъ. По случаю объясненія, напри- 
мѣръ, какихъ-нибудь условныхъ и противительныхъ 
союзовъ, читатель невольно вспоминалъ егонаивно- 
серьозные примѣры: «Какъ стану я смотрѣть на всѣ 
людскія рѣчи, то буду принужденъ осла взвалить на 
плечи,» или же:» Императоръ Максимиліанъ, гова- 
ривалъ, что онъ можетъ въ одинъ день сдѣлать сто 
дворянъ , но ни во сто лѣтъ одного премудраго че- 
ловѣка» (*). 

Этотъ оригинальный грамматикъ хорошо также 
знаетъ натуру и слабости русскаго человѣка и не 
пропускаетъ удобнаго случая неожиданно кольнуть 
его. Такъ, говоря, что цѣну изображаетъ дательный 
падежъ съ предлогами по и въ, онъ поясняетъ это 
такимъ примѣромъ: «Французская (водка) дорога, по 
девяти гривенъ штофъ, а сивухи или псинухи мно- 
гимъ сносно въ три рубли ведро!» Онъ хорошо 



(*) Стр. 82, о союзахъ. 



— 221 — 

знаетъ въ какихъ именно случаяхъ болѣе всего спо- 
тыкается въ орѳографіи русскій человѣкъ, поэтому 
строго говорить: «Равно какъ малороссіяне въ раз- 
личеніи буквъ ы отъ и ошибаются, такъ мои вели- 
короссіяне не малую трудность находятъ въ распо- 
знаны буквы ѣ отъ е. Для сихъ предлагаю правило» 
(тутъ слѣдуетъ облегчительный способъ употребле- 
нія буквы ѣ). «Въ словахъ же, съ греческаго языка 
взятыхъ — продолжаетъ онъ тѣмъ же тономъ — 
писать ѳ; напротивъ того: Маѳплъда^ вмѣсто Ма- 
тильда, Каѳарина, вмѣсто Екатерина писать непри- 
стойно. » 

Затѣмъ, поучивши хорошенько своего читателя, 
онъ обращается къ нему съ увѣщательнымъ заклю- 
ченіемъ и хотя не безъ лукавства говоритъ, что «о 
пользѣ, силѣ же и дѣйствіи потребнаго сего грам- 
матическаго знанія, моимъ просторѣчіемъ и тупою 
тростію повторять почитаю за излишнее дѣло», од- 
нако — тутъ же совѣтуетъ пройдти «Краткую рос- 
сійскую грамматику, изданную для народныхъ учи- 
лищъ Россійской Имперіи по Высочайшему повелѣ- 
нію царствующей Императрицы Екатерины II, въ 
С.-Петербургѣ; цѣна оной — замѣчаетъ онъ — безъ 
переплета 10 коп.» (Онъ нарочно выставляетъ де- 
шевую цѣну, какъ бы желая пристыдить современ- 
никовъ, остававшихся равнодушными къ благой цѣ- 
ли Императрицы, велѣвшей продавать изданную 
грамматику какъ можно дешевле). Въ своемъ увѣща- 
тельномъ заключеніи, Кургановъ не безъ насмѣшки 
говоритъ что «читателей надобно раздѣлять на два 
рода: одни, кои учились прилежно правописанію, 



— 222 — 

или чтеніемъ лучшихъ писателей пріобрѣли доволь- 
ное знаніе; другіе, кои по худымъ примѣрамъ и по 
закоренѣлой къ неправому письму привычкѣ пи- 
шутъ безразсудно, каковые суть неученые подъячіе. » 
Съ благородствомъ и горячностію онъ увѣщеваетъ 
чадолюбивыхъ родителей и наставниковъ обращать 
вниманіе на дѣтей и не забывать, «что молодыхъ 
людей нѣжные нравы, всюду гибкія страсти и мяг- 
кія ихъ и воску подобныя мысли добрымъ воспита- 
ніемъ только управляются.» 

Въ-заключеніе, извинившись въ томъ, что онъ, 
по неимѣнію свободнаго времени, не успѣлъ еще 
заключалъ написать Письмовника, который бы въ 
себѣ разныя письма, прошенія,одобренія, росписки, 
отпуски, писеменный видъ крѣпостнымъ людямъ, 
приказъ старостѣ и т. д., — онъвдругъ перемѣняетъ 
тонъ. Желая изгладить впечатлѣніе учебной мо- 
рали, онъ налетаетъ съ другой стороны на своего 
читателя: видитъ его соскучившую физіономію и, 
совершенно неожиданно, предлагаетъ ему цѣлый 
рядъ пословицъ и поговорокъ: 

«Аза въ глаза не знаетъ; и по рылу знать, что не 
простыхъ свиней; дары и мудреныхъ ослѣпляютъ; 
быть такъ, коль помѣтилъ дьякъ; черенъ макъ, да 
боярыѣдятъ», и т.д., и т.д. Все это такъ и хлещетъ 
и пестритъ въ глаза читателю, наткнувшемуся, не- 
извѣстно почему, вмѣсто грамматики на поговорки. 
Читатель начинаетъ по немногу улыбаться; онъ да- 
же по временамъ громко хохочетъ и удивляется уму 
и складу русскаго мужика, составившаго такое мно- 
жество великолѣпных ь пословицъ. Нѣкоторыя, до- 



— 223 — 

вольно циническія поговорки, бросаютъ его въ не- 
удержный смѣхъ; онъ охотно прощаетъ автору 
прежнюю мораль; онъ вообще доволенъ имъ и рус- 
скимъ человѣкомъ... Но безпощадный Кургановъ, 
написавъ предпослѣднюю пословицу: «юнъ съ 
игрушками да старъ съ подушками», вдругъ пред- 
лагаетъ забывшемуся уже читателю «краткія замы- 
словатыя повѣсти. » 

Мы остановимся на этихъ повѣстяхъ: онѣ-то боль- 
ше всего смѣшили и злили современниковъКурганова 
и были главною причиною, почему «Письмовникъ» 
считался на равнѣ съ сатирическими журналами. 

Эти «замысловатыя повѣсти» занимаютъ цѣлый 
отдѣлъ въ «Письмовникѣ»; счетомъ ихъ около 300 
разсказовъ, но они по немногу увеличивались и при- 
бавлялись съ каждымъ новымъ издан іемъ. Не ищите 
въ этихъ повѣстяхъ того, что мы привыкли теперь 
разумѣть подъ словомъ: повѣстъ; въ нихъ нѣтъ ни 
характеровъ, ни дѣйствія, ни интриги. Это просто 
коротенькіе, небольшіе анекдотцы, порой наивные 
и забавные, порой меткіе и злые, подчасъ избитые 
и плоскіе. Авторъ «Письмовника», конечно, не со- 
чинялъ ихъ; но онъ умѣлъ искусно выбирать и под- 
слушивать ихъ, отъ этого общее впечатлѣніе его 
анекдотовъ зло, насмѣшливо и умно. Не смотря на 
пестроту, въ нихъ столько замѣтной антипатіи ко 
всякой низости, взяточничеству, суевѣрію и ханже- 
ству, что это давало имъ смыслъ и физіономію че- 
го-то цѣльнаго и сатирическаго. Здѣсь заключалось 
существенное родство «Письмовника» съ періоди- 
ческими изданіями, явившимися въ одно съ нимъ 



— 224 — 

время. Но «Письмовникъ» шелъ къ той же цѣли 
другимъ путемъ. Не нападая прямо на современни- 
ковъ, онъ, въ тоже время, не щадилъ ни кого: ни 
молоденькихъ и пригожихъ барынь, ни глупыхъ 
риѳмачей, ни скверныхъ судей и стряпчихъ; педан- 
товъ, пасторовъ, недостойныхъ своего сана, гадкихъ 
эгоистовъ и скупцовъ, развратныхъ женъ, рогонос- 
цевъ мужей, придворныхъ льстецовъ, спѣсивыхъ 
породою и крѣпколобыхъ головою особъ, пустыхъ 
дураковъ и прислужниковъ, — онъ съ лукавой на- 
ивностью добродушнаго младенца гладитъ противъ 
шерсти. Авторъ нигдѣ не говорить отъ своего лица 
и только изрѣдка вынырнетъ наружу его жосткое, 
но доброе лицо и онъ тутъ же снова спрячется ; за- 
дѣнетъ какой-нибудь современный порокъ и отне- 
сетъ это къ странѣ гишпанской, или же взвалитъ 
на счетъ Фантастическаго кавалера Мавриція. Въ 
этомъ случаѣ авторъ нашъ долго не разсуждаетъ и 
ему ни почемъ заставить польскаго шляхтича бесѣдо- 
вать съ Цицерономъ, а Тимона Аѳинскаго заставить 
идти объ-руку съ русскимъ воеводою. Своеобраз- 
ная оригинальность, неразлучная съ Кургановымъ, 
замѣтная даже въ его курсѣ русской словесности, не 
оставляетъ его и здѣсь. 

Перечитывая «краткія замысловатыя повѣсти,» на- 
бросанныя безъ всякой системы и плана, нельзя не 
замѣтить, что авторъ «Письмовника», нападая на все 
дурное и нелѣпое, въ особенности не даетъ покою 
сквернымъ судьямъ и суевѣрнымъ ханжамъ. Вотъ, 
напримѣръ, что онъ разсказываетъ въ одной изъ 
своихъ повѣстей: 



— 225 — 

«Нѣмецъ просилъ своего пастора о наставленіи. 
какую читать молитву по утру, вставая съ постели? 
Онъ ему на то: говори, владыко Господи сохрани ме- 
ня отъ безсовѣстнаго подьячего, отъ откупщика, отъ 
лекарей и аптеки, а пуще всего отъ стряпчихъ.» 
Въ другомъ мѣстѣ онъ пишетъ слѣдующее: 
«Одинъ стихотворецъ суевѣру, укоряющему его 
въ изувѣрствѣ, сказалъ такъ: 

Пожалуй, не зови меня безвѣрнымъ болѣ, 
Зато, что къ вѣрѣ я не причитаю вракъ. 
Я вѣрю Божеству, покоренъ Вышней водѣ, 
И вѣрю я еще тому, что ты дуракъ. 
Преподлый суевѣръ отъ разума бѣжитъ, 
И вѣритъ- онъ тому, чему не надлежитъ; 
Кто вздору всякому старается повѣрить, 
Стремится предъ самимъ онъ Богомъ лицемѣрить.» 

Вотъ еще одна коротенькая повѣстца въ этомъ 
родѣ: 

«Одинъ гишпанскій кавалеръ ханжилъ отмѣнно, 
мороча добрыхъ людей съ превеликимъ искуствомъ. 
— А вѣдь кавалеръ благочестивый человѣкъ! восклик- 
нулъ одинъ простакъ. 

— Да, возразилъ на то другой: онъ питается од- 
нимъ скуднымъ хлѣбомъ, но крадетъ такъ, что мо- 
жетъ причинить голодъ цѣлой округѣ.» 

Но болѣе всего Кургановъ не благоволилъ къ 
подъячимъ и стряпчимъ, и разсказываетъ объ нихъ 
множество забавныхъ и злыхъ анекдотовъ: 

«Нѣкій судья жаловался на купца президенту въ 
порицаніи его вовзяткахъ. «Плюнь, на него, сказалъ 
ему председатель: эти люди по природѣ грубы и 

10* 



— 226 — 

невѣжи, они обыкли называть всякую вещь по ея 
имени.» 

Тутъ Кургановъ дѣлаетъ примѣчаніе, что разго- 
варивавшіе взяточники забыли указъ: «ежели кто 
отважится коснуться лихоимства, взятковъ и 
подарковъ, ко отягченію просителя стаиетъ утѣс- 
нятъ; таковый нечестивый и неблагодарный и 
яко заразительный членъ общества, не только изъ 
числа честныхъ, но изъ человечества истребленъ 
будешь, у) 

«Судья сказалъ своему челобитчику: я изъ твоего 
дѣла не вижу ни какой тебѣ пользы. Но тотъ, ура- 
зумѣвъ сіи слова, вынулъ изъ своего кармана два 
червонца и, давъ ихъ судьѣ, молвилъ: такъ вотъ, су- 
дарь, я дарю вамъ хорошую пару очковъ.» 

«Мужикъ, будучи обиженъ отъ сосѣда, пошелъ 
къ воеводѣ жаловаться и подарилъ ему кувшинъ мо- 
лока, а виноватый, снеся поросенка, выкрутился. 
Тотъ сожалѣя спросилъ: «ахъ! гдѣ-то мое молоко?» 
Подъячій, открывъ тайну, сказалъ: — выпилъ поро- 
сенок. «Эка мерзкая скотина, пострѣлило-бы ея 
горой!» 

«Стряпчіи и лекарь нѣгдѣ спорились о томъ, кому 
напередъ идти, и избрали Діогена въ третьи, кото- 
рый тотчасъ въ пользу стряпчаго рѣшилъ: вору на- 
добно идти напередъ, а палачу за нимъ.» 

«Подъячій, при допросѣ нѣкоего раскольника, го- 
вори лъ: буде у тебя совѣсть такъ велика, какъ твоя 
борода, такъ сказывай правду! — Государь мой, от- 
вѣчалъ суевѣръ: ежели вы совѣсти бородами измѣ- 



— 227 — 

ряете, то видно вы безсовѣстны, для того что голо- 
бороды. » 

«Стряпчій, очень гнуснаго виду и весьма курносъ, 
не могъ почти окончить своимъ чтеніемъ нѣкоего 
дѣла въ судѣ. Тогда совѣтникъ, имѣющій сановитый 
носъ, сказалъ: нѣтъ ли у кого очковъ для сего гос- 
подина? Но онъ не сердясь на то отвѣчалъ : да пожа- 
луйте, государь, уже ссудите меня и вашимъ но- 
сомъ.» 

«Стряпчій при кончинѣ написалъ въ духовной 
такъ: всѣ мои пожитки раздѣлить глупымъ, бѣсную- 
щимся и сумасброд нымъ. Когда же спросили его, 
для чего онъ обидѣлъ своихъ сродниковъ? Для того, 
отвѣчалъ: что я отъ такихъ все нажилъ.» 

«Подъячій сказалъ одному челобитчику: твой со- 
перникъ дѣло свое перенесъ въ другой приказъ. А 
тотъ отвѣчалъ: пусть переносить хоть въ адь; мой 
повѣреной за деньги и туда за нимъ пойдетъ.» 

«Нѣкоторый Марокскій министръ недаль няго ума, 
будучи на пирушкѣ, сталъ глумиться толщинѣ сво- 
его брюха и, ударяя по немъ, хвалился, что оно 
много стоило обществу. Тогда нѣкая госпожа на то 
сказала; гораздо бы было полезнѣе, когда бы такое 
содержаніе потрачено было для головы сего столпов- 
щины.» 

«Нѣкто подлаго и нищаго отца сынокъ, женясь на 
служанкѣ своего командира, вышелъ въ подъячіе и, 
наживая онымъ ремесломъ лучше, нежели проФес- 
сорствомъ, со тьму денегъ, — построилъ огромный 
домъ, какъ слоновей дворъ, и оградилъ его обшир- 
нымъ онлотомъ. Нѣкогда онъ показывал ъ его своему 



— 228 — 

пріятелю, водя онаго по всѣмъ покоямъ и вдругъ ска- 
залъ: видишь (указывая ему въ окно на полиоадникъ) 
уже три тычники сворованы! — Такъ какъ и весь 
домъ, отвѣчалъ пріятель.» 

«Подъячій, кравшій довольно изрядно, но желая 
ещеболѣе подвостриться вътомъдоходномъ ремеслѣ, 
упражнялся обыкновенно симъ способомъ : кралъ 
собствеыныя перья, нарочито для того положенныя, 
въ присутствіи своей жены и семейства, стараясь, 
чтобъ оные того не замѣтили.» 

Мы нарочно дѣлаемъ такъ много выписокъ, чтобъ 
показать, какимъ образомъ Кургановъ нападалъ на 
дурныхъ исполнителей закона. О разныхъ лицахъ, 
онъ разсказывалъ шутливо, но чуть дѣло касалось 
такъ-называемыхъ педъячихъ, онъ старался изо- 
бразить ихъ въ каррикатурѣ какъ-можно болѣе и 
даже, порой, говорилъ имъ такія сильныя вещи: 
«Камбизъ, грозный государь и гонитель неправды, 
приказалъ съ одного своего судьи и любимца со- 
драть съ живаго кожу за взятки и неправосудіе, и по- 
крыть ею стулъ; и пожаловавъ сына того (наказан- 
наго) въ судьи, велѣлъ ему всегда садиться на томъ 
стулѣ.» (Подобно Камбизу слѣдуетъ поступать съ 
нашими подъячими, но прибавить имъ жалованья.) 

Впрочемъ, вѣроятно, многіе изъ этихъ стряпчихъ 
утѣшались тѣмъ, что сатирическій Кургановъ не 
однихъ ихъ выводилъ на позорище. Онъ кололъ и 
казнилъ все смѣшное и нелѣпое въ обществѣ: 

«Фоннару, прилежащему только къ рюмкамъ да 
картамъ и величавшемуся своимъ родословіемъ, ска- 
залъ умный дворянинъ: мнѣ кажется ваша генеалогія 



— 229 — 

есть древнѣе, нежели вы думаете и старѣе Адама. — 
Какъ же такъ? спросилъ простакъ. — Такъ, отвѣ- 
чалъ тотъ: понеже многія животныя сотворены до 
Адама, такъ можетъ быть вы произошли отъ коз- 
ловъ, либо отъ ословъ.» 

«Нѣгдѣ во врачебную должность производили 
только изъиностранныхъ, хотя бы они были и не 
искусны. Такъ нѣкто того мѣста уроженецъ сказалъ 
своему ослу: о, какъ ты несчастливъ, подъяремникъ 
мой! Ежели бы ты родился, или бы поучился за мо- 
ремъ, то бы подлинно былъ и ты у насъ либо док- 
торъ, либо проФессоръ.» 

«Нѣкто, насмѣхаясь одной госпожѣ, которая вели- 
чалась должностью и высокорѣчіемъ, сказалъ при 
ней своему слутѣ: господинъ мой лакей! доложи гос- 
подину моему кучеру, чтобъ онъ изволилъ господъ 
моихъ лошадей заложить въ госпожу карету. » 

«Двухъ кокетокъ, поссорившихся, спросилъ ихъ 
знакохмецъ: о чемъ вы бранитесь? — О честности! 
отвѣчали онѣ. — Жаль, что вы ни зачто взбѣси- 
лись.» 

«Глупый пасторъ сказывалъ нѣкогда похвалу од- 
ному якобы благочестивому человѣку и, будучи въ 
великомъ восхищеніи, вопрошалъ съ восклицаніемъ: 
«какимъ мѣстомъ почту онаго? — Гдѣ его поставлю?» 
Тогда нѣкто забавникъ соскучась сіе слушать, взду- 
малъ выйдти изъ церкви, сказавъ ему громко: вотъ я 
ему оставлю мое мѣсто!» 

«Діогенъ, видя отрока, рожденнаго отъ знатной 
госпожи, который швырялъ ожесточенно камнями 
въ проходившихъ людей, вскричалъ- слушай, др у- 



— 230 — 

жокъ! берегись, чтобъ тебѣ не зашибить въ народѣ 
отца своего.» 

«Мужикъ, ѣдучи съ возомъ, пустилъ свою лошадь 
переѣхать грязь, а самъ иошелъ по дорожкѣ; но 
какъ она тамъ остановилась, то онъ крича лъ: «ну, 
матушка! ну, другъ! ну, голубка! ну, одёръ, пос- 
трѣлъ!» Но тѣмъ не пронявшись, молвилъ: «помози 
Боже!» а самъ, не пособляя, стоитъ на сушѣ. Почти 
у всѣхъ насъ такое богопризываніе.» 

Кургановъ, своимъ особымъ родомъ повѣстей, 
задѣвалъ за живое многихъ: 

«Нѣкоторый воръ сановитой, будучи вопрошенъ 
признается ли онъ въ томъ,въ чемъ его обвиняютъ, 
отвѣчалъ: я еще гораздо больше виноватъ, что далъ 
себя поймать.» 

«Нѣкто Чужехватъ добивался въ воеводы, то его 
пріятели совѣтовали ему, для счастливаго въ томъ 
успѣху, просить Бога. — Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: я 
сего весьма опасаюсь, мнѣ надобно, чтобъ онъ о 
томъ не вѣдалъ . » 

«Турецкаго посла посѣтили многія придворныя 
дамы, чрезмѣрно нарумянины. Тогда онъ, будучи 
вопрошенъ, которая ему кажется пригожѣе другихъ? 
отвѣчалъ: сего сказать я не могу, ибо въ живописи 
не искусенъ.» 

— «Нѣкій генералъ, уставшій отъ тяжести ор- 
деновъ, хотѣлъ еще выслужиться. — Да чѣмъ вы 
теперь выслужитесь? вопросили сего старикашку. 

— Лбомъ и старостью, отвѣчалъ онъ.» 

Эти мелкія, слишкомъ общія черты, не были та- 
кими блѣдными и сухими для современниковъ Курга- 



— 231 — 

нова, какими кажутся они намъ. Тутъ часто попа- 
дались намеки. Вотъ, напримѣръ, одинъ анекдотъ, 
который, какъ гласитъ преданіе, случился съ гене- 
раломъ Еропкинымъ, отличавшимся своимъ необуз- 
.даннымъ пристрастіямъ ко всему военному: 

«Нѣкій полководецъ выхвалялъ въ присутствіи 
своего государя чины военные, и статскіе хулилъ. — 
Молчи, сказалъ ему царь: знай, что ежели бы стат- 
скіе хорошо отправляли свои должности, то мы бы 
не имѣли нужды въ военныхъ людяхъ.» 

Говорятъ, что Екатерина II это самое сказала 
Еропкину, извѣстному усмирителю волненія, бывша- 
го во время московской чумы, и «Письмовникъ» под- 
хватилъ слова Императрицы на свои листки. Вотъ 
еще одинъ анекдотъ, очевидно тоже выхваченный 
изъ жизни и направленный противъ какого-то от- 
купщика: 

«Иѣкій богатый и гнуснообразный откупщикъ, 
заказалъ себя написать стоящаго въ природной вели- 
чинѣ, и послѣ того не хотѣлъ заплатить того, что 
живописецъ требовалъ. Мастеръ сказалъ: «хорошо, 
сударь, я вашъ образъ возьму къ себѣ.» Сей му- 
жикъ спросилъ: что тебѣ въ немъ? «Мнѣ убытка не 
будетъ, отвѣчалъ тотъ: когда я придѣлаю къ нему 
хвостъ, то будетъ портретъ одѣтой обезьяны, или- 
же положу на немъ желѣзную рѣшетку съ подписью: 
«подайте бѣдному заключенному» — то я знаю 
кому оной продать.. . » 

Желая еще болѣе уколоть этого откупщика, ав- 
торъ «Письмовника» прибавляетъ въ-заключеніе 
своей повѣсти слѣдующіе стихи: 



— 232 — 

«По смерти откушцикъ, сошедъ въ подземную страну 

И ставъ предъ сатану, 
Просилъ: «Скажи, мой другъ сердечной, 
Не можно ль откупить во адѣ муки вѣчной? 

Вспомни, какъ я на свѣтѣ жилъ: 
Всемъ сердцемъ я тебѣ и всей душой служилъ! 

Пожалуй, дѣдушка, уступи хоть внуку, 
Я множилъ цѣну тамъ, а здъсь умножу муку.» 

Перечитывая анекдоты Курганова, очень легко 
можно замѣтить, что нѣкоторые изъ нихъ носятъ 
явные слѣды живой раздражительности. Видно, для 
автора дѣло это было не мертвою буквою. Онъ, 
кажется, не былъ болтливымъ безъ разбора потѣш- 
никомъ, и его антипатіи къ подъячимъ, стряпчимъ 
и т. д. слишкомъ замѣтны. Равнодушный, какъ мы 
видѣли, ко всѣмъ непріятностямъ въ домашней жиз- 
ни, онъ, видно, не могъ такъ легко остаться тѣмъ 
же равнодушнымъ философомъ къ невѣжеству и 
безчестнымъ посту пкамъ людей. 

Но гдѣ же тѣ веселыя и смѣшныя повѣсти , которыя 
потѣшали и забавляли современниковъ Курганова и 
болѣе всего способствовали успѣху его «Письмовни- 
ка», какъ веселой книгѣ? Ихъ очень много. Нѣ- 
которыя ихъ нихъ для насъ тѣмъ драгоцѣнны, что 
рисуютъ вкусы и привычки нашихъ дѣдовъ, стро- 
гихъ и важныхъ въ семейной жизни, но очень лю- 
бившихъ веселыя вольныя словечка , шутки надъ 
женской любовью, двусмысленные забавные анекдо- 
ты. Даже въ «Письмовникѣ» Курганова видишь 
этихъ добрыхъ стариковъ, важныхъ и чопорныхъ 
въ серьёзныхъ дѣлахъ , но падкихъ на игривую 



- 233 — 

вольность и нестѣсненность въ частной бесѣдѣ. 
Конечно, у Курганова только слегка уловленъ тонъ 
прежней, старой бесѣды; онъ только желаетъ уго- 
дить своимъ современникамъ и сорвать у нихъ 
улыбку. Вотъ нѣсколько изъ этихъ наивныхъ анек- 
дотовъ. 

«Сестра, журя своего брата за картежную игру, 
отъ которой онъ промотался, «когда ты перестанешь 
играть?» говорила ему. — Тогда, когда ты пере- 
станешь любиться, отвѣчалъ онъ. «О, несчастной! 
видно тебѣ играть по смерть свою.» 

«Одна знатная дѣвица читала любовной романъ 
и, между прочимъ, попала на нѣжный разговоръ, 
происходивши долгое время на единѣ у волокиты 
съ его полюбовницею, кои равно пылали страстію 
другъ къ другу. «Куды какъ глупо сказано! вскри- 
чала она, бросая книгу: на что столько разгово- 
ровъ, когда они уже были вмѣстѣ, а притомъ и на- 
единѣ?» 

«Престарѣлая вдова, любя одного шляхтича, 
подарила ему богатую деревню. А другая молодая 
госпожа, будучи той своя, спорилась съ нимъ о 
томъ подаркѣ, не по правамъ ему доставшемся. 
«Государь мой! сказала она въ судѣ: вамъ досталась 
эта деревня весьма за дешевую цѣну!» Шляхтичъ 
ей отвѣчалъ: сударыня, я вамъ ее уступлю, буде 
вы изволите, за такую жъ цѣну.» 

«Спросили одной профессорши, для чего она без- 
детна, имѣя у себя давно молодаго и дороднаго му- 
жа? Отвѣчала она: признаюсь, что мужъ мой иску- 
сенъ математики, да не силенъвъ мултипликаціи. » 



— 234 — 

«Нѣкая княжна , будучи дѣвицею во всю свою 
жизнь, на преклонномъ своемъ вѣку ослѣпла. Нѣ- 
гдѣ нищій слѣпецъ, ее улуча,вскричалъ: милостивая 
государыня! сжальтесь надъ бѣднымъ человѣкомъ, 
лишившимся свѣтскихъ веселостей. Она слыша то, 
спросила у своей рабы: какой это человѣкъ, не 
евнухъ ли? «Нѣтъ, сударыня, нищій слѣпой.» — 
Ахъ, бѣдной человѣкъ! а я думала другое...» 

«Дѣвицы, гуляя полемъ, встрѣтились на дорогѣ 
съ пастухомъ, несущимъ козленка. Тогда одна изъ 
нихъ подошедъ и любуясь имъ, говорила своимъ 
подругамъ: посмотрите-ка, сестрицы, какой при- 
гоженькой козленокъ, да и безъ рогъ! — Пастухъ, 
слыша то, сказалъ: вѣдь онъ, сударыня, еще хо- 
лостъ...» 

«Молодчикъ, женясь незавѣдомо на весьма непо- 
стоянной дѣвкѣ и, узнавъ то, всячески старался 
ее исправить; но усмотря въ томъ худой успѣхъ, 
жаловался ея отцу, съ тѣмъ, что онъ хочетъ съ нею 
развестись. Тесть въ утѣшеніе ему сказалъ: должно 
тебѣ, другъ, потерпѣть, ибо мать ея была такова же 
и я не могъ также найдти никакова средства, да 
послѣ на 60-мъ году собою исправилась; и такъ 
думаю, что и дочь ея въ такихъ лѣтахъ будетъ 
честною , и увѣряю тебя въ томъ быть благо- 
надежну.» 

«Нѣкая баба, прегнусной Фигуры, спрашивала 
у своего мужа: кого тебѣ угодно, чтобъ я посѣщала? 
Онъ на то: другъ мой, кого изволишь, только я от- 
сутствіемъ твоимъ весьма буду доволенъ.» 



— 235 — 

«Мужикъ весьма слезился и пришелъ въ отчая- 
ніе отъ того, что его жена удавилась на грушѣ въ 
его огородѣ; тогда сосѣдъ, увидя его въ такой пе- 
чали, подошедъ къ нему сказалъ тихонько на ухо: 
какъ тебѣ не стыдно о семъ крушиться , ты бы ра- 
довался! дай мнѣ прививочекъ той груши посадить 
въ моемъ саду, авось либо и у меня будутъ таковые 
же плоды. » 

Однако, пора намъ покончить съ «замысловаты- 
ми повѣстями» Курганова. Но чтобъ напомнить о 
ихъ серьёзной сторонѣ, приведемъ, въ заключеніе, 
слѣдующую повѣсть : 

«Нѣкто, ѣздя непрестанно по чужимъ краямъ, 
далъ такой отвѣтъ, смѣющимся вѣтреному его обы- 
чаю: «я буду странствовать, пока найду такую зем- 
лю, въ коей бы довѣренность была въ рукахъ чест- 
ныхъ людей и въ которой бы заслуги награждались. » 
—Конечно, вамъ умереть въ дорогѣ, примолвили 
они.» 

За повѣстями слѣдуютъ изрѣченія о женщинахъ. 
Мы ихъ опустимъ, они довольно злы, но, конечно, 
ни что въ сравненіи съ старинными, грубыми обви- 
неніями и жосткими отзывами о женщинахъ, какіе 
встрѣчаются, напр., у Даніила Заточкина и у дру- 
гихъ... Читая первыя — смѣешься, читая послѣднія 
видишь, что добрые, но грубые наши предки вели- 
чали женщину и лихоманкой, и кошкой съ сатанин- 
ской душой, и звѣремъ рыкающимъ, и лишней 
тварью... Не будемъ касаться этого стараго, грубо- 
историческаго ворчанья противъ женщины: заклю- 
ченная въ суровый теремъ, униженная стѣснитель- 



— 236 — 

ными правами восточной жизни, оскорбленная въ 
своемъ достоинствѣ, она, безъ всякаго сомнѣнія, и 
въ горькой неволѣ, была лучше своихъ кичливыхъ 
повелителей. 

Послѣ различныхъ загадокъ, хорошихъ и ловкихъ 
словечекъ, послѣ древнихъ аФоризмовъ, — Кургановъ 
предлагаетъ своему читателю разсужденіе Сенеки о 
добродѣтеляхъ, одушевленное благородною мыслью 
что «для справедливая) человѣка недовольно того, 
чтобъ никого не обидѣть, а должно еще препятство- 
вать другимъ наносить какое-либо злобство.» Далѣе 
авторъ «Письмовника», очевидно нисколько не довѣ- 
рявшій въ познанія своего читателя, спокойно и стро- 
го спрашиваетъ его: изъ чего образуются облака и 
туманы? что есть дождь? что есть громъ? какъ дѣ- 
лается снѣгъ, что такое радуга, падающія звѣзды, 
землетрясеніе и т. д. , и т. д. На все это онъ даетъ 
краткіе, дѣльные отвѣты и, въ видѣ предостереженія, 
замѣчаетъ своему читателю, что философскій камень, 
о которомъ ходитъ въ народѣ такая великая молва, ни 
что иное, какъ чистѣйшая глупость. Предостереже- 
те это нелишено своего историческаго смысла: тол- 
ки о знаменитомъ чернокнижникѣ, таинственномъ 
Каліостро, и его иокуствѣ дѣлать драгоцѣнныя ка- 
менья, были извѣстны и въ Петербургѣ. Разсказы- 
ваютъ, что этотъ даровитый шарлатанъ, прожив- 
шій по его словамъ, 350 лѣтъ, увѣрилъ въ Петер- 
бургѣ одну богатую, 60 лѣтнюю старуху, что онъ 
обратитъ ее въ 17 лѣтнюю дѣвочку. «Письмовникъ» 
задѣлъ и этого страннаго человѣка, такъ долго мо- 
рочившаго людей въ просвѣщенный XVIII вѣкъ. 



— 237 — 

О томъ, какъ были полезны, въ свое время, выше- 
приведенные вопросы и отвѣты, довольно простымъ 

И уДОбоПОНЯТНЫМЪ ЯЗЫКОМЪ объЯСНЯВШІе МНОГІЯ ФИ- 

зическія явленія, — отчасти свидѣтельствуетъ слу- 
чайно попавшійея намъ въ руки одинъ изъ ветхихъ 
экземпляровъ «Письмовника. » На поляхъ его, противъ 
вопроса: что есть радуга? стариннымъ почеркомъ и 
поблекшими чернилами написано: «а благодареніе 
г. сочинителю, ибо по-сихъ-поръ не вѣдалъ, что 
такое радуга , а равно о приливахъ и отливахъ мор- 
скихъ малое понятіе также имѣлъ.» Сколько'же было, 
вѣроятно, такихъ людей, которые не признавались 
громко въ своемъ незнаніи, почитывая Курганова, 
смѣясь его выходкамъ и анекдотамъ, обогащались 
по немногу и существенными знаніями. Кургановъ 
былъ правъ, назвавъ свой «Письмовникъ» — «по- 
лезно-забавнымъ вещесловіемъ.»Въ простой, удобо- 
понятной Формѣ, онъ собиралъ цѣлые разговоры о 
философіи, мифологіи, поэзіи , о кораблеплаваніи, 
геральдикѣ, о знаменитыхъ пйсателяхъ иностран- 
ныхъ, о системѣ или сложеніи видимаго міра и т. д. 
Тутъ Кургановъ, вѣчно улыбающійся, перестаетъ 
смѣяться. Его ироническая усмѣшка смѣняется не 
тяжелымъ педантизмомъ и риторствомъ, но положи- 
тельно-серьёзными мыслями. Не смотря на отрывоч- 
ность и отсутствіе системы въ изложеніи, вы видите 
тутъ самыя разностороннія познанія и уваженіе къ 
наукѣ. Весь этотъ отдѣлъ «Письмовника», огромный 
по объему, помѣщенъ въ послѣдней части. Сказавъ, 
въ заключеніе, что философія «вымыслила законы и 
правила ученія.по которому намъ свое житіе и нравы 



— 238 — 

учреждать долженствуетъ», Кургановъ говоритъ: 
«Буде человѣкъ природу вещей довольно разсмот- 
«ритъ,то у знаетъ, откуда онѣ свое начало получили 
«и на какой конецъ сотворены, когда и какимъ обра- 
«зомъ опять исчезаютъ, что въ нихъ вѣчно и пре- 
«мѣнно; при семъ онъ (человѣкъ) всесодержащее и 
«всеуправляющее существо увидитъ, а притомъ и 
«самаго себя за гражданина всего свѣта, какъ вели- 
«каго города, признаетъ» (*). II тутъ же приводить 
слѣдующіе стихи: 

«Все философіи ты долженъ человѣкъ! 

Безъ ней бы навсегда плѣненъ ты былъ страстями, 

Не вѣдалъ бы въ чемъ свои провесть ты долженъ вѣкъ, 

И къ счастію придти какими могъ путями. 

Она и радостны и горестны часы 

Въ своемъ подданствѣ зритъ всегда и управляетъ; 

Она блестящею рукой свои красы 

На мрачну жизнь твою обильно изливаетъ. 

Богатство, честь пріятны только тѣмъ, 

Кто давятся за все, иль гордо жизнь весть тщатся. 

Но знанія наукъ даютъ премудрость всѣмъ, 

II счастливы лишь тѣ, что ими богатятся. » 

Болѣе распространятся о кургановскомъ «Пись- 
мовник» не будемъ: это значило бы придавать ему 
болѣе значенія, чѣмъ онъ заслуживаетъ. Если, съ 
одной стороны, насмѣшка Курганова не была беззу- 
ба и безсильна для своего времени, то, съ другой 
стороны, Кургановъ былъ оригинальный литератур- 
ный педагогъ прежней русской публики. Ему слѣ- 



(*) Писымовішкъ, см. «О наукахъ и художествахъ» 



— 239 — 

дуетъ отвести мѣсто, собственно и исключительно 
принадлежащее ему въ кругу прежнихъ дѣятелей, 
которое онъ завоевалъ себѣ своей своеобразной дея- 
тельностью. Сверхъ того, мы видѣли, что человѣкъ 
этотъ былъ честный и гордый въ частной жизни, 
ползныѣй на службѣ, благородный въ литературѣ и 
одинъизъ образованнѣйшихъ людей своего времени. 
Миръ праху твоему, отжившій, добрый человѣкъ; ты 
не былъ безсердечный, смѣющійся Демокритъ, и 
твоя честная иронія — любезна сердцу русскому, 
любящему правду, подчасъ и горькую.... 



воійковъ, 



СЪ ЕГО сатирою: 



«ДОМЪ СУМАСШЕДШИХЪ». 



Странное, удивительное смѣшеніе, какъ въ об- 
щественной, такъ и въ литературной своей жизни, 
представляетъ Воейковъ. 

Много душевнаго огня и жару, много дарованій 
было въ немъ, но еще болѣе — неумѣнья распоря- 
диться ими. Это былъ характеръ одной минуты, 
одного часа. На характерѣ этомъ прошло и отрази- 
лось ыѣсколько эпохъ, нѣсколько періодовъ истори- 
ческаго и литературнаго движенія. И — странное дѣ- 
ло! — ни къ одному изъ нихъ нельзя отнести его.... 

Отъ XVIII вѣка, отразившагося у насъ, на Руси, 
особеннымъ образомъ, онъ наслѣдовалъ легкую ли- 
беральную бойкость, раздражительную предпріим- 
чивость и какую-то самодовольную недоконченность 
въ характерѣ. Отъ XIX столѣтія, которое застало 
насъ врасплохъ, безъ подготовки, Воейковъ, уже 
25-лѣтній юноша, усвоилъ новыя крайности: раз- 
гулъ и неразборчивую насмѣшку, безпечность и мо- 
товство, кабинетное отвращеніе къ злу и въ то же 
время равнодушное умѣнье примириться сътѣмъ,что 
въ частной бесѣдѣ, повидимому, волновало всю его 



— 2Н — 

душу. Пылая въ счастливую пору общихъ надеждъ 
высокими стремленіями, онъ не былъ въ сущности 
страстно и глубоко привязанъ ни къ одному изъ 
нихъ. Результатъ былъ тотъ, какого и слѣдовало 
ожидать въ подобномъ положеніи: неудовлетворен- 
ная болѣзненная дѣятельность и отсутствіе опредѣ- 
леннаго образа воззрѣній. Они и остались при немъ, 
какъ свидѣтели, что человѣку страстному, какимъ 
былъ Воейкомъ по своей природѣ, трудно жить съ 
пользою для себя и для общества, не имѣя твердой 
нравственной основы. Это и составило его не- 
счастіе. 

Въ поздыѣйшую пору (Воейковъ пережилъ Пуш- 
кина и дожилъ до временъ Бѣлинскаго) мы видимъ 
его печальнаго, озлоблен наго, съ редакціею «Рус- 
скаго Инвалида» въ рукахъ, горько сѣтующаго на 
плохія свои обстоятельства, жалующагося на клеве- 
ты недоброжелателей и враговъ, — словомъ, во всемъ 
эгоиетически-безотрадномъ иоложеніи старчества . 
Не преслѣдуемый рѣшительно никѣмъ, лично из- 
вестный Великому Князю Михаилу Павловичу, съ 
обширными связями въ высшемъ обществѣ, онъ не 
имѣетъ никакой самостоятельности, онъ видитъ 
вездѣ враговъ. Маесонство, пллюмпнатство, кар- 
бонарство — вотъ слова, теперь ничего незначащія, 
но отъ которыхъ сатирикъ «Дома Сумасшедшихъ» 
нриходитъ въ ужасъ. Винить его за это строго не 
станемъ. Онъ дѣлалъ больше этого: безъ всякой 
надобности слезно жаловался, что имѣлъ несчастіе 
воспитываться на Дидро и Вольтерѣ, и письменно и 
на словахъ наивно разувѣрялъ своихъ сильныхъ 



— 24-5 — 

друзей и покровителей, что онъ вовсе не въ родѣ 
Сен-Мартена и Бёма. Тутъ слишкомъ очевидны 
и положеніе сатирика, и состояніе умовъ тогдаш- 
няго общества. Общество не требовало правды, не 
хотѣло знать ея, а Воейковъ, невынесшій изъ своей 
долгой жизни никакаго завѣтнаго идеала въ душѣ, 
ни одного твердаго принципа, неизбѣжно долженъ 
былъ метаться во всѣ стороны и пойти по шаткой 
дорогѣ. 

Не станемъ излагать его родословной. Это и скуч- 
но и безполезно. Ограничимся только тѣмъ, что 
Воейковъ былъ въ родствѣ и въ связяхъ съ весьма 
сильными людьми міра сего. Въ характеристик 
его опустить обстоятельства этого нельзя потому, 
что самъ Воейковъ придавалъ черезчуръ большое 
значеніе ему: цѣлые листы бумаги онъ исписывалъ 
громкими именами своихъ друзей и знакомыхъ (*). 

(*) Мы могли бы перечислить ихъ всѣхъ ; да коагу же 
это любопытно ? На поляхъ одной книжки , испещрен- 
ной рукою Воейкова, мы нашли безчисленное множество 
замѣтокъ въ такомъ родѣ: 

«Въ великій вторникъ (1838) крѣпко занемогъ мой другъ 
Леонтій Васильевичъ Дубельтъ. 

«Умеръ въ мирѣ патріархъ своего семейства, тайный 
совѣтникъ и кавалеръ разных ь орденовъ Ѳедоръ Петро- 
вичъ Львовъ. 

«Былъ на именинах і. у генералъ-лейтенанта Влад. Богд. 
Б***», и т. д. И тутъ же легкія, презрительный замѣтки 
о людяхъ, стоявшихъ на низшей ступени въ обществѣ: 
«такого-то года (1836) ум ре Герасимъ Ивановичъ Казаковъ, 
смотритель Военной ТипограФІи, обезьяна и кавалеръ». 

Эти мелкіе уцѣлѣвшіе Факты должны быть занесены 
въ характеристику Воейкова. 



— 246 — 

Страсть къ литературѣ охватила сердце Воейкова 
еще смолоду. Въ первые годы воспитанія своего 
онъ любилъ уже поэзію, онъ чаото брался за перо. 
Страсть эта рано дала почувствовать ему присутствіе 
нравственнаго интереса въ жизни; она болѣе всего 
вызывала его на собственное размышленіе, на мысль, 
смутно предсказывая будущее призваніе его. Муза, 
■хотя и слабая, уже осѣняла его своимъ волшебнымъ 
крыломъ, дарила его своими восторгами. Она сту- 
чалась уже въ сердце будущаго литератора. 

Дѣло это происходило въ Москвѣ, въ стѣнахъ 
Университетскаго Благороднаго пансіона. Тамъ 
Воейковъ написалъ неловкія и, быть можетъ, пер- 
выя свои риѳмованныя строчки: 

«Ахъ, Державпнъ, ахъ, Княжнинъ, 
Сколько правды гражданпнъ 
Зрптъ и слышптъ въ васъ! 
О, какоіі чарующіы Парнасъ....» 

Любовь къ родной словесности, къ стиху стояла 
въ тогдашнемъ воспитаніи на первомъ планѣ. Тог- 
да каждый образованный юноша зналъ наизусть 
отечественныхъ поэтовъ и въ веселый кругъ то- 
варищей входилъ не иначе, какъ декламируя стихи. 
Московский У ниверситетскій пансіонъ, быть можетъ, 
и мало давалъ тогда научныхъ свѣдѣній, отчасти до- 
вольно небрежно обращался вообще съ наукою, за 
то онъ давалъ бодрость и крылья тогдашнему юно- 
шеству; въ немъ совершенно не было тѣхъ сквер- 
ныхъ учебниковъ, которые впослѣдствіи притупили 
и самыхъ учителей и ихъ учениковъ. Тогда все за- 



— 2'Л — 

висѣло отъ чисто личнаго таланта и воли преподава- 
теля. Между преподавателями встрѣчались люди съ 
обширнымъ европейскимъ образованіемъ. Скучныя 
программы не дѣлали имъ на каждомъ шагу прег- 
радъ; начальство не хотѣло, чтобъ дѣти выносили 
изъ заведенія безжизненныя, округленно-казенныя 
воззрѣнія. Ни одинъ изъ тогдашнихъ проФессоровъ 
ни за что не рѣшился бы голословно сказать, не 
подкрѣпивши хоть какими нибудь историческими 
Фактами, что Дантонъ, положимъ, былъ чудовище, 
а Макеимиліанъ Робеспьеръ — какой-то извергъ 
рода человѣческаго. 

Этотъ тактъ приличія общественной совѣсти ле- 
жалъ и на другихъ СФерахъ, между прочимъ и на 
литературномъ кружкѣ. Тогда еще не издавали ни 
« Поучите льныхъ разговоровъ въ предосторож- 
ность отъ ложнаю уповангя» (*), ни «Супружес- 
кой грамматики, коей мужъ долженъ довести 
жену свою, чтобъ она съ дѣтками своими была 
тише воды, ниже травы» (**); тогда не знали ни 
«Графа Гаккельберга, или рыцаря съ серпомъ», 
тогда еще самъ Державинъ изрѣдка писалъ іпутли- 
во-эротическіе стихи. Время литературной разди- 
рательности, сантиментальности и грубой плоскости 
настало гораздо позже. Во времена екатерининскія 
и въ началѣ александровской эпохи ихъ не знали. 
Люди болѣе солидные и серьёзные читатели «Публг'я 
Овидія Насонуса превращения», въ переводѣ знаме- 

(*) Изд. въ Спб. 

(**) Изд. въ Москвѣ, 1830. , 



— 248 — 

нитаго Козицкаго, «Йерсидскія письма Монтескье » , 
въ переводѣ Рознатовскаго, и «Созеріщніе писателей 
латинскаго языка, въ златомъ, серебряномъ, мѣд- 
номъ и желѣзномъ вѣкѣ процвѣтавшііхъ» , въ пе- 
реводе нынѣ забытаго труженика Данкова. 

Подражая двору, русское общество нарочно уст- 
роивало въ своихъ пышныхъ салонахъ литератур^ 
ныя чтенія, принимало съ удовольствіемъ писателей, 
оказывало почетъ проФессорамъ. Многіе изъ про- 
Фессоровъ и писателей достигали высшихъ государ- 
ственныхъ мѣстъ, входили не только въ дружество 
съ такъ называемымъ высшимъ свѣтомъ, но нерѣд- 
ко и роднились съ нимъ посредствомъ свадебъ, 
воспріемничества, общихъ Филантропическихъ дѣлъ 
и т. п. Тогда еще и въ Петербургѣ и въ Москвѣ на 
публичныхъ экзаменахъ, часто въ присутствіи Дер- 
жавина, Княжнина, Капниста и Хераскова, учитель 
русской словесности разбиралъ ихъ сочиненія, и 
лучшій изъ воспитанниковъ залпомъ произносилъ 
длиннѣишій монологъ изъ драмы автора, тутъ же си- 
дѣвшаго, и публика съ умиленіемъ посматривала на 
улыбающееся лицо сочинителя. У юношей, а нынѣ 
стариковъ, прежняго времени еще хранятся книги 
съ собственноручными надписями знаменитыхъ тог- 
дашнихъ писателей. Мы видѣли одну изъ нихъ и 
можемъ сообщить ея содержаніе: «сему, Степану 
Варышову, отъ Владислава Озерова, за отлично 
продекламированные стихи онымъ малолѣткомъ изъ 
моего «Эдипа въ Аѳинахъ». И тутъ же сдѣлана дру- 
гая приписка дрожащимъ дѣтскимъ почеркомъ, мо- 
лодая и пылкая, какъ сама юность : 



— Ш) — 

кГероевъ и п&вцовъ вселенна не забудетъ! 
Въ могилЯ буду я, но буду говорить...» 

Нельзя не сознаться, что нынѣшніе писатели ли- 
шены этой живой, простой связи съ русскимъ 
обществомъ, съ отечественымъ театромъ и на- 
конецъ съ воспитывающимся юношествомъ, какую 
имѣли наши предшественники. Общество ли въ 
томъ виновато, сами ли литераторы, или же были 
другія причины подобнаго разъединепія — это во- 
просъ другой. Мы сдѣлаемъ одно только замѣчаніе: 
напрасно мы клеймимъ это время названіемъ педан- 
тическаго и тяжелаго времени. Оно не было такимъ. 
При всѣхъ недостаткахъ прежней литературы, пред- 
ставители ея своимъ авторитетомъ и вліяніемъ во- 
спитывали, быть можетъ, гораздо болѣе людей въ 
эстетическомъ и нравственномъ отношеніи, чѣмъ 
нынѣшніе университеты и различныя заведенія. 
Нѣкто Быковъ, содержавши частный пансіонъ въ 
началѣ нынѣшняго столѣтія (въ Рязанской губерніи), 
каждый годъ пріѣзжалъ въ Москву и въ Петер- 
бургъ.... зачѣмъ бы, вы думали? на поклонъ къ 
Мерзлякову. Капнисту и Державину. Онъ показьь 
валъ имъ лекціи, которыя прочитывались въ его 
заведеніи въ теченіе цѣлаго года. И это дѣлалось не 
въ видѣ отчета, исполненнаго лжи и громкихъ Фразъ, 
а просто потому, что г-нъ Быковъ интересовался 
мнѣніемъ извѣстныхъ людей и по ихъ рекомендаціи 
дѣлалъ выборъ учителямъ. Намъ сказывали, что 
Капнистъ сдѣлалъ одинъ разъ такое замѣчаніе г-ну 
Быкову: «давайте юношеству млеко, хотя бы жи- 

11* 



— 250 — 

денькое и подмѣшамное ; по избави Господи оста- 
навливать порывъ его гнилою моралью и скучнымъ 
преподаваніемъ наукъ» (*). 

Воейковъ былъ первымъ учемікомъ Московскаго 
Университетскаго пансіона: имя его было записано 
на золотой доскѣ пансіона. Кромѣ вышеприведен- 
наго четверостишія, ничего болѣе неизвѣстно объ 
этой эпохѣ его жизни. Конечно, потеря въ томъ не- 
большая, и мы жалѣемъ потому только, что, быть 
можетъ, утрачиваемъ нѣсколько чертъ изъ нравовъ 
воспитанія и общества. 

Рѣдко кто изъ прежнихъ писателей былъ постав- 
ленъ въ такое счастливое положение, какъ Воейковъ. 
Жуковскій, человѣкъ чрезвычайно образованный, 
завидова лъ его обширнымъ свѣдѣніямъ, и въ этомъ 
отношении, быть можетъ, только одинъ Карамзинъ, 
работавшій надъ собою постоянно, былъ выше Воей- 
кова. Пансіону ли онъ тѣмъ былъ обязанъ, или 
же, — хотя это вѣроятнѣе. — самому себѣ, рѣшить 
довольно трудно. Отъ КУШ вѣка, когда доступъ къ 
образованію былъ въ Россіи легче и свободнѣе, 



(*) При этомь не моженъ утерпѣть, чтобъ не разска- 
зать слЬдующаго довольно характерна™ обстоятельства. 
Этотъ же самый г-нъ Быковъ съ комическимъ отчаяніемъ 
объявилъ Капнисту, что лгена его, Быкова, нюхаетъ та- 
бакъ и что она предается этой страсти гласно, при уче- 
никахъ. Капнистъ вспылилъ и, какъ другъ г-на Быкова, 
еъ жаро]иъ совѣтовалъ запретить женѣ нюханіе табаку на 
толп, основаніи, что это можетъ преждевременно опошлить 
значеніе женщины въ глаза къ юношей. 



— 251 — 

Восйковъ захватилъ болѣе двадцать-пяти лѣтъ (*) . 
Такимъ образомъ, онъ встрѣтилъ александровское 
время уже не мальчикомъ. Когда будущіе литера- 
турные друзья его, Жуковскій, Крыловъ и поэтъ 
Козловъ, были не болѣе, какъ молодыми людьми въ 
своемъ обществѣ, Вэейковъ уже мечталъ тогда о 
каѳедрѣ. Вмѣстѣ съ тремя Тургеневыми, — Воей- 
ковъ въ своихъ запискахъ громко величаетъ ихъ 
названіемъ трехъ братьевъ Гракховъ, — вмѣстѣ съ 
ними онъ читалъ тогда Ѳукидида, Геродота, Тита- 
Ливія, Дидро, Вольтера, Гельвеція. Маленькій рос- 
то мъ, живой и остроумный, съ отличнымъ образо- 
ваніемъ и хорошимъ состояніемъ, Воейковъ еще до 
литературной своей извѣстности былъ замѣтенъ въ 
чи?лѣ лучшаго, отборнѣйшаго московскаго общест- 
ва. Впослѣдствіи, опираясь съ одной стороны на 
короткое знакомство съ Нарышкиными, Волконски 
ми, Муравьевыми и Сперанскимъ и находясь съ 
другой стороны въ родствѣ съ Карамзинымъ и 
Жуковскимъ, пріятель Мордвинова, Дашкова, Пе- 
ровскаго и другихъ , онъ этимъ самимъ пріобрѣ- 
талъ большую независимость и въ обществѣ, и 
въ литературѣ. Даже неумолимый и деспотиче^кій 
граФъ Аракчеевъ, никого не любившій искренно, 
кромѣ Александра 1-го и своей службы, былъ до- 
вольно любезенъ къ Воейкову. 



(') Онъ родился 1779 г., 15 января, а по другимъ, 
кажется, менѣе достовѣрньшъ, указаніямъ въ 1773 г., 15 
ноября. 



— 252 — 

Не будучи честолюбцемъ и любителемъ чиновъ, 
страстно преданный всему изящному и благо- 
родному въ наукѣ и поэзіи, Воейковъ, по сужденію 
стороннихъ людей, обѣщалъ самую благотворную 
дѣятельность. Казалось, человѣкъ этотъ состоялъ 
весь изъ талантовъ и въ началѣ ужь нынѣшияго сто- 
лѣтія пользовался довольно громкимъ авторитетомъ, 
не сдѣлавши пока ровно ничего. Онъ написалъ 
тогда только одну плохую сатиру къ Сперанскому 
«Объ истинномъ благородствѣ» да работалъ надъ 
переводомъ вольтеровской «Исторіи царствованія 
Людовика XIV». Но, несмотря на это, Воейковъ уже 
считался литераторомъ. Довольствуясь такою легкою 
побѣдою, пылкій молодой человѣкъ, способный на 
многое, но слабый и безхарактерный по натурѣ, не 
спѣшилъ сосредоточиться ни надъ чѣмъ серьёзно. 
А ему-то слѣдовало дѣлать это скорѣе, чѣмъ кому 
либо: при безконечной любви къ литературѣ, кото- 
рая не оставляла его до послѣдняго дня жизни, въ 
душѣ у него запасу было мало.... Любя горячо 
славу, онъ не умѣлъ работать для нея. Фантазіи, 
этого великаго достоинства для всякаго автора, у 
него было много; но въ немъ высказалось рѣшитель- 
ное отсутствие подчинить эту Фантазію своему перу, 
своему рабочему столу. Бойкое, острое словечко, 
какая нибудь сатира, произнесенная въ обществѣ, 
совершенно успокоивали его и отводили глаза въ 
сторону. Врядъ ли даже онъ сознавалъ въ ту пору 
свое непрочное, драматическое положеніе въ лите- 
ратурѣ, которое, впрочемъ, слишкомъ было оче- 
видно: сатира къ Сперанскому, кромѣ реторики, не 



- 253 — 

имѣла никакихъ достоинствъ. Во авгоръ, довольный 
своимъ авторитетомъ, весело блисталъ въ гости- 
ныхъ, былъ первымъ ораторомъ въ литературныхъ 
салонахъ, ловко разбиралъ всякую литературную 
новость, называлъ князя И. А. — Сократомъ, другаго 
знакомаго — Платономъ, третьяго — КсеноФОнтомъ , 
и т. д. Все это, конечно, было мило, весело, часто 
ядовито и умно; въ сущности онъ растрачивалъ свои 
умственныя богатства, не пріобрѣтая ровно ничего. 
Свобода мнѣній, неподдѣльнное увлеченіе всѣмъ 
хорошимъ, открытое восхищеніе честнымъ поступ- 
комъ оставались еще при немъ. При умѣ и живости, 
они давали хорошую физіономію нашему литера- 
тору — безъ сочиненій , поэту — безъ стиховъ, 
профессору — безъ каѳедры. 

Время, между тѣмъ, измѣнялось, дѣлаясь переход- 
нымъ. Спокойная, торжественная лира Державина 
уже во многомъ не гармонировала тогдашнему по- 
рядку, въ литературномъ отношеніи замѣтно стало 
мельчать, — словомъ, это ужь было обратное шест- 
віе съ Парнаса. Пришло безцвѣтное затишье для 
поэзіи, когда было пропасть доморощенныхъ поэтовъ 
и никакой поэзіи, — время поджиданія Жуковскаго 
и Пушкина. Общество какъ будто зрѣло, но еще 
жило старыми преда ніями и прежними переводами. 
«Нѣмецкиі Жилъблазъ, или приключенія Петра 
Клаі/дія» въ переводѣ Ильина (1795 г.), «Полптгі- 
ческгя басни» Волкова (1762), «Переписка Екате- 
рины Великой съ юсподиномъ Волътеромъ» , въ 
переводѣ Подлисецкаго и Антоновскаго, « Человѣкъ 
въ 40 талеровъ» Вольтера, въ передѣлкѣ Галчен- 



— 2.% — 

нова, читались и перечитывались съ радостью. 
Вас. Петр. Петровъ, несмотря на то, что тогда еще 
жили первостатейные литераторы прежней эпохи, 
считался прекраснымъ поэтомъ: онъ ѣздилъ по 
домамъ, читалъ свои вирши, но, поддаваясь духу 
времени, уже принимался въ часы досуга за свой 
переводъ «Потеряннаго Рал» Мильтона. Знамени- 
тая комедія Капниста «Ябеда», изданная въ первый 
разъ 1798 г. , безопорно была самымъ капитальнымъ 
сочиненіемъ изъ тогдашнихъ оригинальныхъ произ- 
веденій. Она уже затрогивала, хотя и на старый 
ладъ, живыя струны новаго общества. Ею восхи- 
щался императоръ Павелъ 1-й, имѣвшій во все 
короткое свое царствованіе одного только литера- 
тора — задумчиваго, честнаго Капниста. 

Что жь было болѣе въ переходной литературѣ? 
Кажется, что ничего: были только люди, порицав- 
шіе все старое, по ничего не дѣлавшіе новаго. И 
оно понятно : въ обществе совершалось болѣе 
интереснаго, чѣмъ въ литературѣ: тамъ кипѣла 
драма, силы просились наружу, но не было еще 
бойцовъ и актеровъ. Это былъ моментъ какого-то 
недоумѣнья. Борьба изъ-за мѣстъ отставленныхъ 
екатерининскихъ орловъ, новые любимцы, проще- 
ніе Новикова, ссылки, пышные обѣды, разговоры 
шопотомъ , неизвѣстность и тревога, — все это, 
смѣшавшись , придавало лихорадочный характеръ 
движенія русскому обществу. Но оно шло впередъ. 
Это было несомнѣнно. 

Восшествіе на престолъ Александра 1-го развя- 
зало наконепъ прежній узелъ. Потомъ внутреннія 



— 255 — 

перемѣны да 12-й годъ толкнули русское общество 
и двинули литературу. Жуковскій, Батюшковъ и 
Глинка, стоя въ рядахъ русской арміи, начинали 
получать извѣстность, какъ литераторы. Карамзинъ 
уже составилъ себѣ имя, какъ стихотворецъ, бель- 
летристъ и политикъ. Одинъ Воейковъ былъ въ 
томъ же положеніи, въ какомъ захватило его начало 
нынѣшняго столѣтія (*). Ничего не сдѣлавши, онъ 
начиналъ уже отставать; между тѣмъ, ему было 37 
лѣтъ.... Первое чувство жолчи, зависти и немощ- 
наго безсилія заговорило въ немъ. Это не совсѣмъ 
хорошее въ основѣ чувство спасло, однако, его и 
сдѣлало литераторомъ.... 

Имѣя 39 лѣтъ на своихъ плечахъ и никакой славы 
позади, опечаленный Воейковъ, въ 1814 году, 17 
марта, напислъ первые знименитые свои стихи: 

«Други милые, терпѣнье! 
Разскажу вамъ чудный сонъ. 
Не игра воображенья; 
Не случайный призракъ онъ : 
Нѣтъ, то мщеныо предыдущій 
И грозящій неба гласъ, 
Къ покаянію зовущій 
И пророческій для насъ.» 

Стихи эти вытекли прямо изъ душевнаго настрое- 
нія поэта. Они-то и послужили первымъ основаніемъ 
къ его извѣстной сатирѣ: «Домъ Сумасшедшихъ». 



(*) «Сатира къ Сперанскому» была написана въ 1805 
г.; переводъ «Исторіи царствованія Людовика XIV» из- 
даиъ въ Москвѣ вь 1808 г. 



— 256 — 

Въ этомь же, 1814, году Воейковъ окончательно 
отдѣлалъ/первоначальную редакцію своей сатиры и 
лустилъ ее въ свѣтъ. Какъ умный человѣкъ, онъ 
понялъ, что сатира эта пріобрѣтегъ только тогда 
свое значеніе, если онъ постарается придать ей 
широкіе размѣры, — размѣры общественнаго по- 
рицанія. Онъ такъ и сдѣлалъ. Успѣхъ превзошел, 
его ожиданія. Мерзляковъ, Жуковскій, Карамзинъ, 
Батюшковъ, — всѣ должны были попасть въ списокъ 
жертвъ этой блестящей каррикатуры. Въ обществъ 
раздался страшный шумъ, крикъ и негодованіе; 
но имя Воейкова уже было сдѣлано. 

Такимъ образомъ , сатира эта , вытекши изъ чисто 
личнаго настроенія автора, должна была по смѣлой 
и открытой своей ироніи пріобрѣсти общественное 
значеніе, котораго, говоря правду, она вовсе не 
имѣетъ. 

На Воейкова посыпались сплетни и доносы. На 
него взглянули, какъ на бунтовщика общественнаго 
спокойствія. Изъ всѣхъ лицъ, выведенныхъ въ са- 
тирѣ, болѣе всѣхъ разобидѣлся П. И. Сокол овъ, 
непремѣнный секретарь бывшей Россійской Академіи , 
и, въ особенности, нѣкто Кавелинъ, бывшій дирек- 
торъ Благороднаго пансіона при Педагогическомъ 
институтѣ. Кавелинъ этотъ принесъ много вреда 
русскому просвѣщенію: онъ преслѣдовалъ проФес- 
соровъ и торжественно жегъ вольнодумныя, по его 
убѣжденію.сочиненія и печатныя книги (*). Поповъ, 



(*) Мы даже знаемъ людей, которые бы. «и очевидцами 
этихъ публичны ѵъ беаобразныхъ каве.іивскихь ауто-да-Фе. 



— 257 — 

бывшій директоръ Департамента Народна го Нро- 
свѣщенія, еще болѣе подбрасывалъ жару подъ это 
вспыхнувшее дѣло. Оно начинало принимать не- 
вѣроятный характеръ. Къ числу гонителей Воей- 
кова присоединился еще и покойный А. И. Кра- 
совскій. 

И, въ самомъ дѣлѣ, какъ было простить этимъ 
людямъ, скрывавшимъ свои продѣлки и теперь пу- 
блично выведеннымъ на осмѣяніе? О Кавелинѣ было 
сказано: 

«Какъ! меня лишать свободы 

И сажать въ безумный домъ? 

Я подлецъ ужь отъ природы, 

Сорокъ лѣтъ хожу глупцомъ. » 

О Соколовѣ еще рѣзче и ближе къ дѣлу! 

«Вотъ онъ, съ харей Фарисейской, 
Петръ Иванычъ Осударь (**). 
Академіи Россійской 
Непременный секретарь. 
Ничего не сочиняетъ, 
Ничего не издаетъ; 
Три оклада получаетъ 
И столовыя беретъ. 
№2. 
На дворѣ академіи 
Грядъ капусты накопалъ; 
Не пріютъ пѣвцамъ Россіи, 
А лабазъ — для дегтя складъ!» 

Исключая этихъ лицъ да еще бывшаго ректора 
Петербургскаго университета, Рунича, человѣка 

(*) «Осударь мой» была любимая поговорка Соколова. 



— 258 — 

образованна™, но трусливаго и боявшагося Кавели- 
на, какъ огня, вслѣдетвіе чего вся нравственная 
система его управленія состояла почти въ томъ, что: 

Локъ запуталъ умъ нашъ въ сѣти, 
Галлеръ сердце обольстилъ, 
Кантомъ бредятъ даже дѣти, 
Деннеръ правы развратилъ.... 

кромѣ этихъ лицъ, говоримъ, остальная часть са- 
тиры представляетъ болѣе или менѣе одну ловкую 
каррикатуру. 

Но не такъ взглянуло на это общество. Авторъ 
«Дома Сумасшедшихъ» чуть было не погибъ за чест- 
но сказанную правду о нѣкоторыхъ вредныхъ ли- 
цахъ. Не привыкши ни къ какой печатной и писан- 
ной правдѣ, общество не умѣло извлечь пользы изъ 
существенной и, по нашему мнѣнію, лучшей части 
сатиры: главная, общественная заслѵга ея только и 
состояла въ томъ , что авторъ открыто напалъ на 
странное направленіе просвѣщенія. Воейковъ здѣсь 
указалъ на существенное зло, которое подтачивало 
умственныя силы Россіи. Но молодость нашего об- 
щества погубила все дѣло. Враги должны были вос- 
торжествовать; автору оставалось обезсилить свой 
протестъ, а равнодушному обществу остаться отъ 
этого безъ всякаго выиграша. 

Такъ и случилось, хотя дѣло это могло получить 
болѣе счастливый и полезный оборотъ, потому что 
сатира косвеннымъ образомъ указывала на недоста- 
точность министерскаго управлепія князя А. Н. Го- 
лицина , покровительствовавшаго вышесказанныхъ 



— 259 — 

лицъ. Доносы на автора, между тѣмъ, не смолкали, 
его хотѣли даже сослать, но это не состоялось, и 
авторъ оставленъ былъ въ нокоѣ. Карамзинъ, кото- 
раго Государь и тогда ужь умѣлъ цѣнить, вмѣшал- 
ся въ это дѣло и въ ОФиціальной докладной запискѣ 
къ Сперанскому оправдывалъ сочинителя сатиры, 
называя его человѣкомъ «отличныхъ дарованій». 

Итакъ, воейковская сатира, болтливая и лично-за- 
дирательная въ цѣломъ, но дѣльная по отношенію 
къ народному просвѣщенію, прошла, къ сожалѣнію, 
безъ благихъ послѣдствій. Въ дѣлѣ этомъ, по наше- 
му мнѣнію, болѣе всѣхъ виновато само общество: 
оно не умѣло и не хотѣло воспользоваться литера- 
турнымъ протестомъ. 

За перчатку, ловко брошенную авторомъ, автора 
даже хвалить не стоитъ: мы видѣли, подъ вліяніемъ 
какихъ побужденій онъ принялся за свою сатиру; 
да врядъ ли онъ и заботился о томъ, что она можегъ 
принести пользу обществу. Въ непріятномъ и пе- 
чальномъ своемъ положены, онъ хлопоталъ только 
о томъ, чтобъ составить въ литературѣ себѣ имя, 
и, — это уже слишкомь очевидно, — даже не созна- 
валъ важности тѣхъ вопросовъ, которые подымутъ 
его горячія, даровитыя строчки. До этого момента 
онъ ни на волосъ не былъ лучше своего общества, 
которое также легко либеральничало и также легко 
смотрѣло на всякое общее дѣло. 

Но рѣчь теперь не объ томъ. Посмотримъ, чтб 
было дальше. 

Сатира Воейкова быстро разнеслась по всей гра- 
мотной Россіи. Отъ Зимняго дворца до темной квар- 



— 260 — 

тиры бѣднаго чиновника она ходила въ рукописных!», 
по большей части искаженныхъ спискахъ. Не появ- 
ляясь нигдѣ въ печати, она тѣмъ болѣе выигрывала 
въ глазахъ публики. Успѣхъ ея можно сравнить 
развѣ только съ успѣхомъ гоголевскаго «Ревизора» 
въ первое время. Молодежъ и литераторы превозно- 
сили Воейкова до невѣроятности; старцы и закосте- 
нѣвшіе педанты бранили ее съ пѣной у рта. Успѣхъ, 
слѣдовательно, былъ полный. Выигрышъ, конечно, 
клонился на сторону автора. Его хотя и наивно, но 
чистосердечно сравнивали съ Ювеналомъ, объ част- 
ной его жизни разсказывали анекдоты, ему отъ ду- 
ши кланялись въ поясъ, онъ сразу овладѣлъ общимъ 
вниманіемъ. Врядъ ли самъ Пушкинъ, въ началѣ 
своего поприща, видѣлъ такое бурное, восторженное 
поклоненіе, какое выпало на долю Воейкова послѣ 
распространенія его сатиры. Даже Аракчеевъ поже- 
лалъ видѣть въ лицо Воейкова, котораго и предста- 
вилъ ему Мордвиновъ. Любопытно было бы знать, 
какого рода литературное замѣчаніе сдѣлалъ автору 
этотъ замѣчательный самородокъ-вельможа? Намъ 
извѣстно только то, что представленіе это сохрани- 
лось въ памяти Аракчеева: впослѣдствіи, о чемъ мы 
будемъ имѣть случай говорить, Аракчеевъ принялъ 
участіе въ одномъ тяжебно-литературномъ процес- 
сѣ Воейкова.... 

Но увлеченіе ненапечатанной) сатирою Воейкова 
было до такой степени грубо и несознательно въ 
его поклонникахъ,что они, напримѣръ, хвалили и за 
то, что онъ въ «Дозіѣ Сумасшедшихъ» вывелъ Те- 
миру Вейдемейеръ, женщину глубоко и сознатель- 



— 261 — 

но любившую литературу, хвалили и то, что онъ 
представилъ на посмѣяніе несчастную жену Хво- 
стова, ни къ чему рѣшительно непричастную. Из- 
майлова, журналиста съ* талантомъ, принесшаго 
несравненно болѣе пользы, чѣмъ Воейковъ, и при- 
томъ человѣка отличнѣйшей души, но оригинала 
и чудака, аристократическіе поклонники Воейкова 
нагло преслѣдовали (на Петербургской сторонѣ, 
гдѣ жилъ Измайловъ) этими пошлыми стихами: 

Я согласенъ, 
Я писатель не для дамъ : 
Мой предметъ — носы съ прыщами; 
Ходимъ съ музою въ трактиръ 
Водку пить, ѣсть лукъ съ сельдями; 
Міръ квартальпыхъ — вотъ мой міръ!. 

Но Измайловъ, однако, не оставался въ долгу и 
умѣлъ отстрѣливаться. . . . Другія же жертвы , выве- 
денный Воейковымъ, не имѣли и этого оружія. Это 
и составляло ту задирательную, мало обдуманную 
сторону сатиры, которая отнимала ея значеніе и 
силу въ глазахъ лучшихъ современниковъ и, вслѣд- 
ствіе чего, позднѣйшее поколѣніе такъ долго и не- 
справедливо принимало всю сатиру не болѣе, какъ 
за праздную шутку, тогда какъ на самомъ дѣлѣ она 
имѣла свое историческое и серьёзное значеніе въ 
главнѣйшихъ пунктахъ. 

Мы може іъ подтвердить сказанное весьма замѣ- 
чательнымъ фэктомъ. 

Получивши громкую извѣстность, счастливо от- 
дѣлавшись отъ главныхъ враговъ, вездѣ принятый 



— 262 — 

и обласканный, Воейковъ самыми обстоятельствами 
былъ приведенъ наконецъ къ уразумѣнію значенія 
твоей сатиры.... Понявъ всю важность насмѣшки 
для русскаго общества, онъ за дума лъ дру гое дѣло.... 
На этотъ разъ онъ хотѣлъ дѣйствовать уже созна- 
тельно. Скорбя, подобно другимъ образованнымъ 
людямъ, о жалкомъ и ничтожномъ положеніи быв- 
шей Россійской Академіи, составленной изъ людей 
заслуженныхъ, но ничего не дѣлавшихъ и бездар- 
ныхъ, онъ смѣло задумалъ поколебать авторитетъ 
бывшей Академіи. Онъ долго думалъ объ этомъ, 
совѣтовался съ братьями Тургеневыми и съ пріяте- 
лемъ своимъ Дашковымъ, наконецъ порѣшилъ из- 
брать прежній, т. е. сатирическій путь, какъ болѣе 
всего достигающей своей цѣли, чему онъ видѣлъ 
иримѣръ на первой своей сатирѣ. Но какъ присту- 
пить къ дѣлу? на кого по преимуществу слѣдуетъ 
напасть? подъкакимъ именемъ и предлогомъ распро- 
странив задуманное сочиненіе въ публикѣ? Эта 
маленькая, крошечная операція, къ которой приста- 
ло еще нѣсколько молодыхъ людей , ничего пока не 
сдѣлавши, шумѣла, кричала, грозилась. Воейковъ 
болѣе всѣхъ ораторствовалъ . болѣе всѣхъ грозился 
на Академію.... Его видѣли тогда какимъ-то ге~ 
роемъ, одушевляющимъ весь маленькій свой кру- 
жокъ. Казалось, всѣ доблести писателя-гражданина 
соединились въ немъ; но дѣло отъ этого нисколько 
не двигалось впередъ. Мало этого: пока они шумѣ- 
ли, въ обществѣ уже пронесся слугъ, что Воейковъ 
иисалъ новую, еще болѣе возмутительную сатиру. 
А сатиры-то пока еще ни строчки не было написа- 



— 263 — 

но: отъ домашней болтовни разнеслись только по 
городу дурные слухи. 

Въ такомъ положеніи Воейковъ, истощившись 
весь въ разговорахъ и словахъ, принялся за дѣло. Но 
оно шло вяло и лѣниво. Авторъ чув твовалъ, что онъ 
повторяется, чтовъ головѣ его даже не созрѣлъ хо- 
рошенько планъ новой сатиры. Онъ озаглавилъ ее 
чѣмъ-то въ родѣ «Продолженіе Дома Сумасшед- 
шихъ» (*), держался прежняго размѣра и духа, бился 
нѣсколько дней и все понапрасну. Положеніе было 
комическое и очень оскорбительное для чувствитель- 
наго, но раздражительнаго и крайне самолюбиваго 
Воейкова. Друзья насмѣшливо покачивали головой, 
укоряя своего предводителя. И, въ самомъ дѣлѣ, вы- 
ходя изъ одного лишь задорливаго и мелочнаго чув- 
ства автора, лишеннаго прямой творческой способ- 
ности, ни одно изъ произведеній его не могло оста- 
вить по себѣ серьёзныхъ слѣдовъ. 

Чувствовалъ ли это нашъ авторъ, или нѣтъ, не 
знаемъ; но онъ скоро женился, потомъ сдѣлался 
проФессоромъ, потомъ переводчикомъ «Садовъ» Де- 
лили, потомъ членомъ той же самой Академіи, ко- 
торую онъ самъ же прежде браиилъ. Послѣднее 
обстоятельство вовсе не было переворотомъ, какъ 
полагаютъ, въ жизни сатирика, а прямое послѣд- 
ствіе отсутствія убѣжденій и взгляд овъ въ прежней 
его жизни. И вотъ онъ на акадамическихъ торже- 
ствахъ; къ нему ежегодно, по тогдашнимъ обычаямъ, 



'*) Навѣрное не знаемъ, 



— 264 — 

обращаются съ такимъ воззваніемъ: «мы видимъ въ 
числѣ нашихъ высокихъ, просвѣщенныхъ членовъ 
знаменитаго и славнаго переводчика «Садовъ» Дели- 
ля». И Воейковъ спокойно выслушиваетъ это, онъ 
весьма доволенъ, онъ счастливъ, и съ своей сторо- 
ны отвѣчаетъ въ такомъ же родѣ. Молодое поколѣніе 
съ голоса старѣйшихъ подхватываетъ и съ жаромъ 
восклицаетъ: «знаменитый переводчиикъ Делиля», 
«славный нашъ Воейковъ»; но что же сдѣлалъ 
этотъ славный Воейковъ? чѣмъ онъ заслужилъ пра- 
во на извѣстность и любовь? Неужели тѣмъ, что по- 
палъ въ бывшую Россійскую Академію, имъ же об- 
руганную? 

До этихъ вопросовъ не добирались тогда, и 
Воейковъ сталъ пользоваться авторитетомъ академи- 
ка и переводчика Делиля. Сатиру свою на Академію 
онъ давно припряталъ. Онъ теперь былъ редакто- 
рохмъ «Русскаго Инвалида» и, какъ настоящій ака- 
демикъ, началъ писать извѣстную поэму « Науки и 
Искусства». Около этого же времени въ частномъ 
письмѣ къ княгинѣ Е. А. В — ой онъ писалъ изъ Пе- 
тербурга слѣдующее: (*) 

«Мы поживаемъ здѣсь тихохонько и скромнехонь- 
ко: жена часто видается съ Карамзиными, съ К. Ѳ. 
Муравьевой, съН. Ѳ. Плещеевой, а я съ Жуков- 
скимъ, который и живетъ съ нами, съ тремя братья- 
ми Гракхами-Тургеневыми, съ достойнымъ генера- 
ломъ Засядкою, съ Перовскимъ, Крыловымъ, Гнѣ- 



(*) «БибліограФическія Записки», 1858. Л* 9. 



— 265 — 

дичемъ, Булгаринымъ, (издателемъ Сгъвернаго Ар- 
хива) и съ Гречемъ. 

«Не знаю, какъ благодарить Господа Бога за то, 
что, проживъ 3 / 4 жизни, я не попалъ ни въ одно 
тайное политическое или мистическое общество. 
Это видимый Промыслъ Божій. Ибо, судя по моему 
воспитанно, которое началось Вольтеромъ и Диде- 
ротомъ, я бы долженъ пройти сквозь всѣ степени 
массонства, иллюминатства, прикладываться къ Та- 
тариновой (ереси), проповѣдывать, какъ Г...., сво- 
боду и равенство и, какъ Н... — одной рукой крес- 
титься, а другой обкрадывать царя и казну. Ничего 
со мной этого не случалось». 

Дѣйствительно, съ нимъ ничего не случилось, 
кромѣ слишкомъ обыкновенной исторіи обыкновен- 
наго русскаго человѣка. Самый умъ и дарованія его 
съ каждымъ днемъ становились уже и уже. Издавая 
«Русскій Инвалидъ», онъ мгновенно усвоилъ обыч- 
ные пріемы: прятать подальше истину и всякую ме- 
лочь считать величайшимъ оскорбленіемъ для чести 
русскаго имени. Дѣйствительно, онъ во всемъ ви- 
дѣлъ теперь посягательство на оскорбленіе народной 
нашей гордости, даже тамъ, гдѣ она вовсе не стра- 
дала: такъ напримѣръ, на одной изъ петербург- 
скихъ скачекъ онъ нашелъ величайшее униженіе 

для Россіи въ чемъ бы вы думали? въ томъ, что 

англійскій скакунъ опередилъ донскаго. Онъ объ 
этомъ жаловался почтеннѣйшей публгікть «Инвали- 
да», и между прочимъ написалъ слѣдующее письмо 
къ княгинѣ В-ой: 

12 



— 266 — 

«Знаю, что огорчу патріотическое сердце ваше 
непріятною для народной нашей гордости новостью. 
Заранѣе прошу у васъ прощенія; не могу не напи- 
сать къ вамъ, не облегчить души своей отъ горести 
и досады. 

«Вчера, то есть 4 августа, была та славная скачка 
между донскими и англійскими лошадьми, о которой 
газеты пышно возвѣстили уже Европѣ». 

Затѣмъ, послѣ самаго подробнаго и утомительна- 
го описанія всей этой церемоши, разсказывая, что 
призъ по справедливости достался англійскому всад- 
нику, Воейковъ приходитъ въ негодованіе и съ 
риторическимъ краснорѣчіемъ восклицаетъ: 

«Если позволено сравнивать великія происшествія 
съ маловажными, то я сравниваю торжество инозем- 
цевъ со взятіемъ Москвы; но за нимъ не въ продол - 
жительномъ времени послѣдуетъ взятіе Парижа! 
Англичане, и безъ того весьма надутые, слишкомъ 
возгоржены своею побѣдою, слишкомъ увѣрены въ 
искусствѣ наѣзжать скаку новъ, въ превосходнѣй- 
шей, въ единственной въ мірѣ породѣ англійскихъ 
лошадей. Донцы унижены въ самомъ драгоцѣнномъ 
для такихъ лихихъ наѣздниковъ чувствѣ, поражены 
въ самое чувствительное мѣсто ихъ самолюбія. 
Итакъ это не конецъ! это миръ— на манеръ Тиль- 
зитскаго, за которымъ послѣдуетъ война еще кро- 
вопролитнѣйшая, и я увѣренъ, что донцы востор- 
жествуютъ блистательно! » 

При подобныхъ узкихъ, чисто Фельетонныхъ 
взглядахъ, могъ ли Воейковъ, какъ журналистъ, 
дать серьезное направленіе своей политической га- 



— 267 — 

зетѣ «Сыну Отечества» (*), и потомъ другой газе- 
тѣ «Русскому Инвалиду», редакція котораго была 
въ полномъ его распоряженіи? Кромѣ громкихъ 
фразъ, безъ огня и жизни, да жиденькихъ описаній 
отечественныхъ происшествій, да выписокъ, сдѣ- 
ланныхъ безъ всякой системы изъ иностранныхъ 
газетъ, — ничего болѣе не представляетъ воейков- 
скій «Инвалидъ». А между тѣмъ, сколько жертвъ 
было принесено для этого дѣла: онъ бросилъ свою 
дерптскую профессуру собственно за тѣмъ , чтобъ, 
быть издателемъ политическо-литературнаго жур- 
нала въ Россіи; онъ собственно для этого расши- 
рилъ свои аристократическія знакомства, и сколь- 
ко хлопоталъ: сколько заискивалъ у генерала За- 
сядки!.... * 

Если взглянуть на журнально-политическое поп- 
рище Воейкова съ другой стороны, то оно еще 
менѣе оправдываетъ его. Воейковъ слишкомъ хоро- 
шо былъ подготовленъ для этого дѣла: не говоря 
уже объ огромномъ, энциклопедическомъ образова- 
ли его, драгоцѣнномъ для всякаго издателя, — онъ 
объѣздилъ чуть-ли не всю Россію вдоль и попе- 
регъ, и въ какое еще время! тотчасъ послѣ отступ- 
ленія Французовъ изъ Россіи; слѣдовательно, могъ 
присмотрѣться и къ нуждамъ , и къ радостямъ рус- 
скаго народа, совершивъ, и вполнѣ безкорыстно, 
одно изъ самыхъ замѣчательныхъ путешествій, ког- 
да-либо сдѣланныхъ русскимъ литер аторомъ по 



(*) Онъ издавалъ его вмѣстѣ съ г. Гречемъ. 



— 268 — 

своему отечеству. Онъ тогда и говор илъ, и писалъ 
«О пользѣ путешествія по отечеству». Но отчего 
же все это осталось втунѣ, не сказалось ни въ 
одной изъ его статей? Но пойдемъ далѣе: Воейковъ 
наконецъ имѣлъ живой примѣръ на своихъ гла- 
захъ — бывшій «Вѣстникъ Европы, который, какъ 
журналъ политически!, давалъ въ свое время, па- 
мятное Воейкову, нѣкогда сотруднику этого журна- 
ла, добросовѣстныя и прекрасныя статьи. Ихъ мож- 
но читать съ наслажденіемъ и пользою даже въ 
настоящее время, тогда какъ «Инвалидъ» Воейкова 
былъ настоящій инвалидъ: бойкій на заученыя Фра- 
зы, выученныя изъ артикула, щедрый на воскли- 
цанія и крики, но отсталый и неспособный на дру- 
гое дѣло . » 

Если читатель намъ не вѣритъ, то пусть потру- 
дится прочесть «Русскій Инвалидъ» Воейкова хоть 
за нѣсколько мѣсяцевъ. Мы увѣрены, что онъ впол- 
нѣ согласится съ нашимъ мнѣніемъ. 

Но Воейковъ , избалованный похвалами своего 
кружка, этого не замѣчалъ. Какъ редакторъ «Рус- 
скаго Инвалида», онъ не могъ жаловаться вначалѣ 
на равнодушіе русской публики: по собственноруч- 
нымъ счетамъ его, мы видимъ, что газета эта при- 
носила (въ 1824 г.) чистаго дохода 73 тысячи ас- 
сигнаціями; но съ каждымъ годомъ цифра эта на- 
чинаетъ уменьшаться и уменьшаться. Подписчики, 
поддавшіеся вначалѣ авторитету автора: «Дома Су- 
масшедшихъ», стали отпадать, что конечно прино- 
сить не малую честь вкусу тогдашнихъ подписчи- 
ковъ. Воейковъ между тѣмъ все еще гремѣлъ въ 



- 269 — 

своемъ аристократическомъ и литератур номъ круж 
кѣ: ему писали посла нія, Жуковскій расхваливалъ 
его въ своихъ стихахъ, Пушкинъ называлъ его 
своимъ «высокимъ покровителемъ и знаменитыми 
другомъ (*) , но публика смотрѣла на это иначе. 

Находясь въ такомъ странномъ и замѣчательно- 
Фалынивомъ положеніи, Воейковъ рѣшительно не 
зналъ, какъ расположить къ себѣ вниманіе публи- 
ки. Пушкинъ могъ быть равнодушенъ къ ней, по 
Воейкову, какъ журналисту, было совсѣмъ другое 
дѣло. 

Смѣло можно сказать, что ни одинъ изъ писате- 
лей не былъ въ такомъ двусмысленномъ положеніи, 
какъ Воейковъ. Жуковскій и Пушкинъ упрашивали 
его, Воейкова , взять подъ свое покровительство вы- 
шедшіе «Вечера» Гоголя, а между тѣмъ самъ Воей- 
ковъ болѣе всѣхъ нуждался въ покровительствѣ. 
Пользуясь давнишней репутаціей когда-то злаго 
сатирика и знаменитаго критика, онъ дальше поро- 
га своего кружка не имѣлъ теперь никаго значенія. 
Гоголь съ своею всегдашнею проницательностью 
скорѣе всѣхъ понялъ это, — потому, можетъ быть, и 
отправился, какъ новичекъ, къ г. Булгарину.... И 
Гоголь, если только смотрѣть на это со стороны 
одной, практической, — былъ совершенно правъ: 
г.Булгаринъ, не имѣвшій въ лучшемъ кружкѣ лите- 
раторовъ ровно никакого вѣсу, былъ очень силенъ 
въ публикѣ: его слѵшали, его читали, восхищались 



(*) См. БибліограФическія замѣтки; «Письма А. С. Пуш- 
кина. » 



— 270 — 

его романами, а про Воейкова, исключая своего 
кружка, давно перестали говорить въ остальной 
Россіи. Въ то время, когда еще не умѣли строго 
различать направленій и идей авторовъ, г. БулГа- 
ринъ, жеското бранимый литераторами, пользовал- 
ся большимъ кредитомъ почти во всей Россіи. 
И оно понятно: г. Булгаринъ, хоть вкривь и вкось, 
давалъ умственную пищу своимъ многочислен нымъ 
читателямъ, а Воейковъ ровно ничего не давалъ. 
Ему было слишкомъ далеко до авторскихъ и жур- 
нальныхъ дарованій Булгарина, которыми тотъ вла- 
дѣлъ, въ свое время, мастерски и съ несомнѣннымъ 
талантомъ. 

Между тѣмъ литературное положеніе Воейкова 
съ каждымъ днемъ начинало запутываться. Для 
него наступаетъ борьба. Борьба эта грозитъ пог- 
лотить все шаткое его прошедшее. Поссорившись, 
по одному семейному обстоятельству, съ Алек. Ив. 
Тургеневымъ и Жуковскимъ, онъ еще болѣе нахо- 
дится въ безнадежномъ положеніи. Съ однимъ пу- 
стымъ авторитетомъ, безъ всякаго значен! я въ гла- 
захъ читающей публики, онъ какъ будто начинаетъ 
догадываться, что онъ ни болѣе ни менѣе, какъ че- 
ловѣкъ своего кружка, что для него нѣтъ твердой 
почвы въ литературномъ мірѣ. Въ этомъ отчая н- 
номъ положеніи онъ дѣлаетъ послѣднее усиліе : 
затѣваетъ два чисто-литературныхъ предпріятія, въ 
видѣ прибавленій къ своему «Инвалиду». Такимъ 
образомъ произошли на свѣтъ два отдѣльныхъ пе- 
ріодическихъ изданія: «Новости литературы» и 
« Славянинъ » . Но , увы ! — и они не помогли Воейкову . 



— 271 — 

Это горестное событіе записано въ рукописномъ 
дневникѣ Воейкова, который, въ числѣ прочихъ ма- 
теріаловъ, находится теперь у насъ подъ рукою (*). 
Вотъ что въ немъ сказано: 

«А. А. (то есть, Александра Андреевна, же- 
на Воейкова, урожденная Протасова, племянница 
Жуковскаго, воспѣтан имъ подъ именемъ «Свѣтла- 
ны») — Александра Андреевна рѣшила выдавать 
прибавленія къ «Инвалиду» книжками. Что-то бу- 
детъ? Горе, горе, горе живущимъ на землѣ! » 

Потомъ, перевернувши нѣсколько страницъ, чи- 
таемъ: «Мировая. У Воейкова литературный зав- 
тракъ, на коемъ присутствовали: Жуковскій, Кры- 
ловъ, Александръ Ивановичъ Тургеневъ, Гнѣдичъ, 
Козловъ, баронъ Дельвигъ и Баратынскій.... Вос- 
кресни Господи, помози намъ и избави насъ имене 
ради твоего. » 



(*) Кстати, мы еще не сказали читателю, откуда мы 
все это почерпаемъ. Совершенно случайно намъ попались 
довольно богатые матеріалы объ Александрѣ Ѳедоровичѣ 
Воейковѣ. Кромѣ огромнаго его дневника, подъ заглавіемъ: 
«Мои поденным Замтътки», мы пользуемся еще двумя, 
также собственноручными «Памятными книжками» его 
и «Книгой хваленгй, или Псалтирью на россійскомъ 
лзыкѣ», которая, замѣтно^ была неразлучна съ Воейко- 
вымъ въ послѣднее время,, ибо она вся исписана его до- 
рожными, домашними и литературными замѣтками послѣд- 
няго неріода. Другими же свѣдѣніями мы обязаны людямъ, 
знавшимъ коротко покойнаго Воейкова. Одинъ изъ род- 
ственниковъ его, г. Павловъ, сообшилъ намъ также много 
интереснаго, за что мы и нриносимъ ему свою искреннюю 
благодарность. 



— 272 — 

Но видно трудно было воскреснуть дряхлому 
«Инвалиду» и, несмотря на покровительство перво- 
статейныхъ литераторовъ-пріятелей, несмотря на 
то, что Баратынскій, пріѣхавшій изъ Финляндіи 
вмѣстѣ съ Дельвигомъ, далъ своихъ стиховъ для 
«Новостей Литературы» и «Славянина», чтоКозловъ 
обѣщалъ дать балладу «Вечеръ послѣ грозы», — 
дѣла по «Инвалиду» съ каждымъ днемъ запутыва- 
лись. 

«Новая бѣда!» говоритъ Воейковъ. «Ничего не 
помогаетъ! газетная экспедиція сердится за жалобы 
на неисправное доставленіе «Инвалида» подписчи- 
камъ.' Надобно отписываться, оправдываться тогда, 
когда я хотѣлъ бы плакать и грустить. Я боленъ 
душою и тѣломъ.... О, долги, долги! доведете вы 
меня до бѣды! К-ва подала ко взыска нію два заемныя 
письма на меня въ 1,500 р. Управа благочинія 
предписала частному приставу описать мое недви- 
жимое имѣніе, а въ случаѣ , если онаго нѣтъ, то 
движимое. О не выѣздѣ же изъ города и не переда- 
чѣ вещей въ другія руки — имѣть надзоръ. Какой 
срамъ! Я жаловался, въ свою очередь, Ш* на эк- 
спедицію: она совсѣмъ не занимается своею долж- 
ностью и обезпорядочной пересылкѣ «Инвалида» 
безпрес танныя происходятъ жалобы. » 

Но одинъ частый случай выручаетъ на время Во- 
ейкова, и онъ съ добродушной, веселой безпеч- 
ностью заноситъ въ свой дневникъ: «....Итакъ, 
безпокойства о долгахъ кончились. Во вторникъ 
взношу деньги Однакожь, сдѣлай милость, Воей- 



— 273 — 

ковъ! берегись долговъ, безпорядочности, а то, ра- 
но или поздно, доживешь до бѣды». 

И бѣда, въ самомъ дѣлѣ, явилась и стала передъ 
нашимъ безпечнымъ редакторомъ въ самомъ гад- 
комъ и безобразномъ видѣ. Знакомый его, Пезаро- 
віусъ (*), узнавъ объ растроенныхъ дѣлахъ по ре- 
дакціи «Инвалида», объ отсутствіи статей, вздумалъ 
отнять у Воейкова послѣднее его спокойствіе и 
достояніе. 

«Печальное, убійственное извѣстіе, — пишетъ 
Воейковъ, — извѣстіе о злодѣйскомъ покушеніи Пе- 
заровіуса. Онъ подставилъ израненнаго и крестами 
обвѣшаннаго полковника, который будетъ просить 
лично Императора и графа Аракчеева о томъ, что- 
бы ему отдали «Инвалидъ.» Господи, постави на 
камени нозѣ мои и исправи стопы моя. Векую оста- 
вилъ мя еси?» 

И вотъ начинается цѣлое огромное дѣло. Редак- 
торъ нашъ въ ужасномъ положеніи. Онъ также лег- 
ко поддавался горю, какъ и радости, поэтому мож- 
но судить, чтб испытывалъ онъ въ это время! Намъ 
даже грустно выписывать его безеильныя, горькія 
строки. 

А дѣло между тѣмъ рос до. Къ числу враговъ при- 
соединяются еще новые, именно — два вѣчно-нераз- 
лучныхъ писателя.... Именъ ихъ называть нечего, 



(*) Мы это разеказываемъ по собственноручнымъ запи- 
скамъ Воейкова; но насколько онъ былъ неправъ или 
правъ противъ Пезаровіуса — мы этого не знаемъ. 

12* 



— <2П — 

а пусть одинъ будетъ, положит»; г. — ъ, а другой 

г. - ь Г). 

«Могъ ли я ожидать, — разсказываетъ Воейковъ: — 
что на порогѣ ждетъ меня вѣсть убійственная, гро- 
мовая? Безчестный извергъ — ъ подалъ на меня въ 
комитетъ доносъ, съ желаніемъ отнять у меня «Ин- 
валидъ.» Къ счастію, Жуковскій, какъ ангелъ утѣ- 
шитель, прискакалъ изъ Павловскаго, успокоиваетъ 
и утѣшаетъ меня. Но какой тутъ покой!» 

«Хлопоталъ, и бѣгалъ, и скакалъ, какъ бѣшеный. 
Подлый корыстолюбецъ — г. — ь, проповѣдующій 
добродѣтель, и вольность, и равенство, не устыдил- 
ся изъ денегъ, изъ зависти сочинить на меня доносъ, 
поданный — ъ, и самъ своею рукою переписалъ его! 
За то какое презрѣніе оказываютъ имъ обоимъ всѣ 
честные люди; что выслушали они отъ Жуковскаго, 
Р* и Василья Николаевича Берха.... Между тѣмъ, 
мое положеніе жестоко.... Что будетъ съ дѣтьми и 
женою моею, если бездѣльникамъ посчастливится 
отнять у меня «Инвалидъ»? Я буду нищій: ибо по- 
терялъ 6,000 рублей отъ — а, какъ сотрудникъ его 
газеты; 2,000 рублей доходу, какъ проФессоръ рус- 
ской словесности въ Артиллерійскомъ училищѣ. Азъ 
же на тя, Господи, уповахъ. Въ руку твою жребіи 
мои: избави меня изъ рукъ врагъ моихъ и отъ го- 
нящихъ мя.» 



(*) Въ «Сѣверной Пчелѣ» (№37,1859 г.) бы.ю сказано: 

«Авторъ называетъ участниковъ въ немъ (въ этомъ 

дѣлѣ) окончательными буквами ихъ Фамилііі: г. — ъ и 

г. — ь. Къ чему эта скромность? Назовемъ ихъ орямо: 

Булгаринъ н Гречьм. 



— 275 — 

Когда это дѣло кипѣло и двигалось впередъ, когда 
на одной сторонѣ стоялъ Пезаровіусъ съ своимъ 
израненымъ полковникомъ, а на другой — ъ и — ь, 
у Воейкова въ довершеніе всего возникъ прежній 
процессъ съ книгопродавцемъ Глазуновыми. 

Процессъ этотъ, нисколько нелюбопытный для 
читателя, важенъ однако для нашей, еще никѣмъ 
нетронутой исторіи литературныхъ разбирательствъ 
въ Россіи, тѣмъ, что въ немъ принялъ участіе 
Аракчеевъ, потомъ Милорадовичъ. Участіе послѣд- 
няго понятно; какъ губернаторъ столицы, онъ ко- 
нечно долженъ былъ войти въ это дѣло, но вмѣша- 
тельство Аракчеева было необыкновенно. Неизвѣст- 
но, какія только побудительныя причины были къ 
тому: Минутное ли прежнее знакомство съ авторомъ 
«Дома Сумасшедшихъ», или же просто капризъ; 
но какъ бы то ни было, Аракчеевъ самъ пересмот- 
рѣлъ все дѣло, принялъ сторону, совершенно пра- 
вую, сатирика, и вообще онъ велъ себя въ дѣлѣ 
этомъ съ мягкой деликатностью. 

«Не знаю, какъ граФъ обращается съ другими, — 
иишетъ Воейковъ, — и строгъ ли онъ съ подчинен- 
ными; я же не могу нахвалиться его нѣжностью, 
ласковымъ обращеніемъ и разсудительностью. Я 
говорилъ съ нимъ очень твердо и смѣло и видѣлъ, 
что сіе не досаждало ему и было пріятно . » 

Первое и вѣроятно послѣднее вмѣшательство 
Аракчеева въ процессъ чисто-литературный не 
осталось безъ послѣдствій. Воейковъ былъ оправ- 
данъ. Но спокойствіе это было непродолжительно: 
кромѣ прежняго, неконченнаго дѣла съ Пезарові- 



— 276 — 

усомъ, полковникомъ и компаніей, присоединились 
еще новыя мелкія непріятности. 

«Сердце мое предчувствовало, — говоритъ Воей- 
ковъ: — и я, въ шесть часовъ вечера, въ понедель- 
никъ, воротился изъ Царскаго Села, гдѣ противъ 
обыкновенія было очень мнѣ грустно и я даже по 
очаровательнымъ садамъ его не прогуливался. Си- 
дѣлъ дома и читалъ «Задига.» Что ни говори, а 
Вольтеръ — философъ глубокомысленный и тонко 
зналъ свѣтъ и сердце человѣческое ! 

«Возвратясь, я нашелъ письмо отъ директора 
военной типограФІи. Онъ пишетъ: «Для донесенія 
исправляющему должность начальника главнаго шта- 
ба Его Величества нужно имѣть свѣдѣніе: кто сочи- 
нитель статьи О понтопахъ, и по какому случаю 
оная къ вамъ доставлена, и собственное ли желаніе 
его было напечатать ту статью въ военныхъ вѣдо- 
мостяхъ?» Я тотчасъ отвѣчалъ, что сочинитель оной 
генералъ-майоръ Фитцтумъ лично далъ мнѣ сію 
статью для помѣщенія въ «Инвалидѣ», и даже поз- 
волилъ исправить въ слогѣ.» 

«Удивительное сцѣпленіе напастей: бѣда за бѣ- 
дою. Ну, Воейковъ, держись! За простой анекдотъ о 
томъ, что одна женщина родила звѣря, начальникъ и 
другъ мой, генералъ Засядко разгердился на меня, 
какъ будто за умышленное злодѣйство. Ему пред- 
ставилось, что жена его, нынѣ беременная, отъ 
воображенія родитъ медвѣдя. Теперь это немудрено 
будетъ: ибо она видѣла предъ собою звѣря разъ- 
яреннаго. Прощайте, ваше превосходительство! 
прощайте, Александръ Дмитріевичъ. А! вижу, что 



— 277 — 

съ вами надо быть осторожну въ словахъ, а я при- 
выкъ давно растегивать свою душу въ дружескомъ 
обращеніи.» 

Тутъ несчастный Воейковъ рѣшительно теряется 
и, побезсилію своего характера, то впадаетъ въ ка- 
кое-то странное суевѣріе, то ожесточается противъ 
всего, то хватается за новые планы. 

«Горе, горе, горе живущимъ на землѣ! — пишетъ 
онъ: — со вторника на середу Елисавета Максимова 
3*** видѣла сонъ, и сонъ чудный: — знакомая жен- 
щина, въ черномъ платьѣ, которую она, однакожь, 
въ лицо не узнала, подошла къ ней и сказала: «л 
умру, и ты умрешь». Она со слезами равсказала 
объ этомъ мужу. Черезъ четверть часа послѣ того, 
мужъ получилъ мою записку о кончинѣ сестры 
Марьи Андреевны и, несмотря на мужество своего 
характера, испугался. Жена его также беременна.... 
Господи! неужели сонъ сей пророческій?» 

«Сей день достопамятенъ тѣмъ, что няня Авдотья 
отъ срама и отъ мерзавца Якова скрылась въ Рязань, 
въ объятія Т-ва. Она жила 19 лѣтъ въ нашемъ домѣ, 
очень умна и все дѣлать мастерица; но зла, воруетъ 
отъ покупокъ и развратна. Ничего нѣтъ святаго!» 

«Былъ въ маленькомъ театрѣ. Возвратясь домой, 
разгорячился до подлости и прибилъ дурака Алек- 
сашку за то, что онъ забылъ истопить печь». 

«Привелъ въ порядокъ бумаги свои по «Инва- 
лиду» и разложилъ ихъ для скорѣйшаго пріисканія 
по годамъ. Послалъ отвѣтъ въ комитетъ». 

«Дѣлай людямъ добро! Пьянешка іосифъ лежитъ 
боленъ съ перепоя, программа не сдѣлана, сижу 



— 278 — 

самъ и едва успѣваю. — Жуковскій пріѣхалъ изъ 
Павловска. Онъ не совѣтуетъ мнѣ идти въ царско- 
сельскіе директоры лицея. Да будетъ воля Божія, а 
доказательства Жуковскаго нелѣпы и смѣшны». 

«Получилъ жестокій и несправедливый приказъ 
отъ генерала Засядки, за употребленіе слишкомъ 
многихъ эпитетовъ для показанія степеней прилежа- 
нія, дарованія и успѣховъ въ наукахъ Артиллерій- 
скаго училища ОФицеровъ и юнкеровъ. Впередъ для 
меня наука!» 

«Былъ у Кутузова и у Куницына за извѣстнымъ 
дѣломъ.... Куницынъ обнадеживаетъ, а у Кутузова 
былъ кто-то посторонній и помѣшалъ мнѣ объя- 
сниться. Вечеръ провелъ у графа Ком. и М***». 

«Всѣ бѣгутъ, всѣ оставляютъ меня! только и на- 
хожу отраду и поддержку въ домѣ Карамзина. Онъ 
одпнъ, одинъ не отталкиваетъ отъ себя несчастнаго 
и убитаго Воейкова». 

«Бѣдный, добродѣтельный старецъ Сергѣй Ми- 
хайловичъ потерялъ единственную дочь свою Вар- 
вару Сергѣевну, скончавшуюся 7-го апрѣля горяч- 
кою, которая есть слѣдствіе огорченій, сдѣланныхъ 
отцу ея корыстолюбивымъ властолюбцемъ». 

— Нѣмцы злодѣйски оклеветали меня передъ гене- 
раломъ. Они хотятъ отнять у меня мѣсто инспектора 
Артиллерійскаго училища. Директорство по лицею 
не удается. Берегись, Воейковъ, будь остороженъ, 
веди себя благоразумно». 

«Отъ Алек. Ив. Тургенева письмо оскорбительное 
и огорчительоое: можно много терпѣть, но всякому 
терпѣнію человѣческому есть границы: кто не объ- 



— 279 — 

являетъ своего права на опекунство надо мною? кто 
не вмѣшивается въ дѣла мои? Боже, подкрѣпи и 
даруй мнѣ смиреніе и терпѣніе». 

«Жестокое письмо отъ А. А. и убійственное отъ 
Жуковскаго. Ек. Аф. совершенно овладѣла имъ». 

«Жду съ надеждою, а больше со страхомъ Жу- 
ковскаго. Что могу я ожидать отъ глупца, который 
живетъ въ эѳирѣ, который погубилъ собственное 
счастье, исполняя волю Ек. А Фан., сошедшей съума 
на слезахъ ложной чувствительности и пожертво- 
ваніяхъ»? 

«А. А. отказался дать совѣтъ о лицейскомъ ди- 
ректорствѣ. Жалкій Воейковъ! тебѣ велятъ жить 
своимъ умомъ, а ты его давно прожилъ. И въ этомъ 
случаѣ можешь сказать: мнтъ жить нечѣмъ\» 

Мы нарочно дѣлаемъ эти выписки, которыя лучше 
всего характеризуют Воейкова. Тутъ не надо тол- 
кованій: онъ весь здѣсь виденъ, съ его пустотою, 
безсиліемъ, раздраженіемъ противъ тѣхъ, которые 
дѣлали ему добро (какъ напр. Жуковскій). — Онъ, 
впрочемъ, и не могъ претендовать на искреннюю 
любовь другихъ, по своему уклончивому, льстивому 
и мелкому характеру, бойкому только у себя, въ 
комнатѣ, но униженно заискивающему при первомъ 
удобномъ случаѣ. 

Находясь въ такомъ дѣйствительно жалкомъ и 
горькомъ положеніи, Воейковъ въ довершеніе всего 
получилъ отъ одного писателя, бывшаго своего прія- 
теля, вызовъ на дуэль. 

«Неистовый и гнусный Б*, — разсказываетъ Воей- 
ковъ въ своемъ дневникѣ, — написалъ ко мнѣ вызовъ 



— 280 — 

на дуэль. Я отвѣчалъ, что готовъ и что онъ может ь 
явиться къ Вас. Алек. Пер , которому скажу усло- 
вія дуэли. Вотъ они: изъ двухъ пистолетовъ одинъ 
долженъ быть заряженъ пулею, другой не заряженъ. 
По жребію выбирать и, приставивъ къ груди, стрѣ- 
лять. Я не люблю шутокъ, съ нѣкотораго времени 
не дорожу жизнью. А въ этомъ дѣлѣ говоритъ 
чувство оскорбленной чести, правота и народная 
гордость». 

«Яа другой день. Цѣлое утро прождалъ, что Б* 
въ неистовствѣ и разъяренный явится къ моему 
секунданту Пер. вызывать рѣшительно и назначить 
день — стрѣляться: но, увы! онъ не приходилъ». 

« Черезъ день. Б*, выведенный изъ терпѣнія и 
посрамленный насзгѣшками Дельвига, рѣшился въ 
самомъ дѣлѣ стрѣляться, если я не дамъ ему писмен- 
наго свидѣтельства, что не называлъ его трусомъ. 
Съ симъ предложеніемъ пріѣзжалъ ко мнѣ поэтъ 
Р*. Сначала, я рѣшительно отказалъ ему; потомъ 
поѣхалъ съ нимъ къ Вас. Алек. Пер — му, кото- 
раго можно дѣлать судьею въ д-ѣлѣ чести. Онъ рѣ- 
шилъ, что мнѣ неунизительно увгьргітъ Б* пась- 
момъ, что я не называлъ его трусомъ. Письмо 
написано и окончено тѣмъ, что я прошу Б* оста- 
вить меня въ покоѣ и забыть, что я существую на 
свѣтѣ». 

Процессъ по «Инвалиду» между тѣмъ тянулся, 
терзалъ несчастнаго Воейкова, отнималъ послѣднія 
душевііыя его силы. Прежній авторитетъ его окон- 
чательно начиналъ падать и въ литературномъ 
кружкѣ. Его ужь не любили, его уже не слушали. 



— 281 — 

Одинъ только нашъ стихотворецъ, граФЪ Хвостовъ, 
еще боялся критическихъ замѣчаній угасающаго 
сатирика. Желая задобрить его, Хвостовъ, бывъ въ 
Переславлѣ-Залѣсскомъ, призвалъ воейковскаго ста- 
росту, увѣщевалъ его повиноваться властямъ, со- 
брать часть оброка и отправить къ сатирику, силь- 
но нуждавшемуся въ деньгахъ. Воейковъ дѣйстви- 
тельно получилъ эти деньги ; но , разузнавъ всю 
исторію эту отъ самаго же Хвостова, съ горечью 
преизнесъ: «все погибло для. Воейкова, его стра- 
шится — одинъ только граФЪ Хвостовъ»! Кажется, 
что въ это же время, подъ вліяніемъ душевной го- 
речи, онъ и написалъ на него свою ѣдкую сатиру: 

Хвосты есть у синицъ, 
Хвосты есть у лисицъ, 
Хвосты есть и у кнутовъ, — 
Такъ бойся же Хвостовъ! 

Еще разъ, на короткій разъ, удалось Воейкову 
украсть у судьбы нѣсколько радостныхъ дней. 
Счастье какъ будто къ нему вернулось, но для того, 
чтсбъ уйдти отъ него навсегда.... Вотъ что онъ 
разсказываетъ: 

«Испуганный своимъ злодѣйствомъ — ь, обруган- 
ный, какъ подлецъ, моимъ добрымъ Жуковскимъ, 
пылкимъ Р*** и Гнѣдичемъ, прибѣжалъ ко мнѣ и 
увѣрилъ, что онъ уговоритъ своего разбойника и 
друга — а — взять назадъ бумагу свою. По совѣту 
Жуковскаго, я пошелъ къ — а — въ 7 часовъ вечера 
и съ нимъ къ — у — . Щадя его, сколько возможно, 
я прочиталъ ему исторію хорошихъ дѣлъ, за коими 



— 282 — 

послѣдовала цѣпь дѣяній одно другаго подлѣе, одно 
другаго безсовѣстнѣе. Онъ далъ мнѣ слово ѣхать 
къ управляющему дѣлъ по комитету раненыхъ и 
взять назадъ бумагу. И Александръ Ивановичъ Тур- 
геневу забывъ вражду ко мнѣ, сильно и съ благо- 
родствомъ вступился за меня». 

«На другогЧ день. Встрѣтился на Невскомъ прос- 
иектѣ съ — ъ, у котораго на лицѣ написанъ срамъ 
и угрызеніе совѣсти. Онъ искренно готовъ попра- 
вить испорченное, онъ забылъ и про нашу дуэль, и 
сказалъ мнѣ, что сдѣлалъ доносъ изъ отчаянгя. 
Непонимаю этой эдиповой загадки, а желалъ бы 
разгадать и, если возможно, помочь ему. Онъ очень 
жалокъ и совсѣмъ потерялся». 

«Червзъ день. Все еще дѣло не кончено съ — ъ — 
и можетъ имѣть непріятныя послѣдствія. Жду не 
дождусь, чтобы приняться за работу литературную. 
Жуковскій на балѣ у графа Кочубея говорилъ о 
замыслахъ Пезаровіуса, — а — и — а — противъ 
моего «Инвалида», и о томъ, какъ Пезаровіусъ ста- 
рается, чтобъ «Инвалидъ» сдѣлали казенною газе- 
тою, а его — издателемъ, разумѣется, съ болынимъ 
жалованьемъ.» 

«На слѣдующгй день. Наконецъ, Павелъ Василье- 
вичъ Кутузовъ, помуча порядочно — а — , возвратилъ 
ему бумагу его объ «Инвалидѣ» (писанную и пере- 
писанную рукою его друга — а — ). И я вздохнулъ 
свободно! Вечеромъ получилъ отъ — а — дружескую 
записку, заплакалъ, побѣжалъ обнять его, нашелъ 
тамъ благороднаго Р*** и просидѣлъ очень пріятно 
до десяти часовъ.» 



— 283 — 

« Черезъ нѣсколъко дней. Начинаю опять знако- 
миться съ счастьемъ, съ поэзіею и съ природою. 
Перевелъ нѣсколько стиховъ! Куражъ Мг. \Ѵоеу- 
кой"! впередъ! 

«Ѣздилъ въ Павловскъ къ Жуковскому; засталъ 
его на порогѣ. Онъ обрадовалъ меня вѣсточкою, что 
вдовствующая Императрица, безъ вѣдома его, наз- 
начила его учителемъ будущей Великой Княгини, 
супруги Михаила Павловича. Для меня это пріятнѣе 
и выгоднѣе, чѣмъ самому быть Ея учителемъ. Ку- 
ражъ, мосье Воейковъ!» 

Но внутренняго, душевнаго куража, самаго дра- 
гоцѣннаго для каждаго писателя, уже не могло быть 
въ душѣ мосье Воейкова. Онъ выдохся окончатель- 
но, все разочитывалъ на Жуковскаго, да на другихъ 
сильныхъ друзей своихъ, усиленно пересматривалъ, 
провѣтривалъ и перечищалъ свои старые стихи, — 
и все напрасно: новаго онъ ничего уже не могъ 
сдѣлать. Онъ въ это время работалъ болѣе, чѣмъ 
когда либо въ своей жизни, и писалъ, и передѣлы- 
валъ, и выправлялъ вдѣ свои сочиненія. Онъ гото- 
вилъ ихъ тогда для новаго изданія. Первая часть 
состояла изъ посланій, сатиръ, лирическихъ и мел- 
кихъ стихотвореній; вторая — «Сады» Делиля; 
третья — Виргиліевы эклоги и георгики; въ чет- 
вертую часть должна была войти поэма «Искусства 
и науки». Кромѣ того, онъ переводилъ тогда цѣлые 
огромные отрывки: «Отбели Камбизовой арміи 
въ пескахъ Ливійскихъ», «О дамской химііі», и 
неусыпно работалъ по редакціи своихъ журналовъ. 
Сатиру свою «Домъ Сумасшедшихъ» подвергнулъ 



— 284 — 

третьей редакціи, вписывалъ туда цѣлыя, огромныя 
новыя строфы, но сатира отъ этого ничего не выиг- 
рывала, а теряла много.... 

Результатъ былъ одинъ : старое оставалось по 
старому, то есть попрежнему не имѣло особенныхъ 
достоинствъ, за исключеніемъ развѣ «Дома Сумас- 
шедшихъ», — а новое ему не удавалось. Съ редак- 
цией «Инвалида» днъ промаялся еще два, три года; 
но, несмотря на всѣ усилія и рвеніе, въ декабрѣ, 
1826 года, у Воейкова былъ отнятъ «Инвалидъ». Хо- 
тя онъ попрежнему оставался повидимому въ до- 
вольно близкихъ сношеніяхъ со всѣми лучшими ли- 
тераторами, но литературное одиночество его об- 
нажилось вполнѣ. Объ немъ стали говорить болѣе, 
какъ о несчастномъ человѣкѣ, чѣмъ о литераторѣ. 
Порой, какъ бы напоминая прошедшее, ему удава- 
лась новая эпиграмма, которыми онъ славился ког- 
да-то, — но и новая эпиграмма выходила теперь 
повтореніемъ прежняго: 

Ага, попалась мьшъ, — умри, спасенья никакого! 
Ты грызть пришла здѣсь Дмитріева томъ, 
Межь тѣмъ, какъ у меня валялись подъ столомъ 
Творенія Хвостова. 
Или же: 
Для храма новаго явилось ново чудо: 
Хвостовъ скорпалъ стихи и, говорить, не худо. 

Но стишками подобными было невозможно теперь 
обратить на себя вниманіе. На глазахъ самого Воей- 
кова, наступило другое время: новое поколѣніе за- 
нимало мѣсто прежняго. Привычки стараго литера- 



турнаго міра начинали уже забываться, сглаживать- 
ся, пріобрѣтеніе имени въ литературѣ дѣлалось 
труднѣе На сценѣ уже были Гоголь, Пушкинъ, 
Языковъ и Крыловъ. Время шло, явились новые ин- 
тересы, по рукамъ ходила рукописная комедія Гри- 
боѣдова, — слѣдовательно, теперь было не до «До- 
ма Сумасшедшихъ». Эпоха была другая, только не 
для Воейкова. Онъ попрежнему суетился, хлопо- 
талъ, не оставлялъ своей литературы и службы, хо- 
дилъ въ Академію, подбиралъ и сочинялъ остроты 
на сотоварищей — академиковъ, Шишкова и Хвос- 
това, почти постоянно бывалъ веселъ, и только по- 
рою ѣдкая горечь давила его сердце. 

Въ одинъ дождливый октябрскій вечеръ, въ домѣ 
его играли въ Фанты — вопросы и отвѣты. Поэтъ 
Языковъ, бывшій на этомъ вечерѣ, отвѣчалъ без- 
прерывно стихами остро и пріятно; наконецъ, спро- 
сили у задумавшагося Воейкова; въ какое животное 
онъ хотѣлъ бы быть обращеннымъ? Онъ печально 
отвѣтилъ: 

Признаться, я не хлопочу 

Быть превращенъ въ орла иль галку; 

Какъ русскій, шпорамъ и бичу 

Предпочитая палку, 

Осломъ я быть хочу. 

Но всякое серьезное раздумье, даже тоска, были 
непродолжительны и не въ духѣ характера Воейко- 
ва, горячо, но минутно все чувствовашаго. Вся 
жизнь его была отрывочнымъсцѣпленіемъвспышекъ, 
гнѣва, лихорадочной работы и порывистыхъ свѣт- 



— 286 — 

скихъ развлеченій. Очень добрый и чувствительный 
по душѣ, онъ и подъ конецъ жизни, какъ и въ на- 
чалѣ, жилъ спустя рукава, и съ-вѣчнымъ своимъ са- 
модовольствіемъ и мелкимъ самалюбивымъ ропотомъ 
исписывалъ свой дневникъ замѣтками такого рода: 

«1833 г. Хромоногій редакторъ Русскаго Инва- 
лида (*) сдѣлалъ пріятную прогулку изъ села Ры- 
бацкаго на Невскіе пороги. Воейкову исполнилось 
54 года. Погода стояла ясная и теплая». 

«1834. Беззаконіе и гадость... Старичокъ Воей- 
ковъ пошаливалъ. Пскреннге мои и друзья мои, ви- 
видя язву мою, отступили, вдали стоять ближ- 
нее мои. Я согбенъ и поникъ чрезмѣрпо , весь день 
хожу мраченъ. (Псаломъ Давидовъ, XXXVII). 

«1835 г. Въ Троицынъ день и въ Духовъ, Воей- 
ковъ сдѣлалъ отмѣнно-пріятную прогулку по Невѣ, 
на кладбище Пороховаго завода, къ могилкамъ двухъ 
Олегъ.» 

«Воейковъ обѣдалъ у Жуковскаго, завтракалъ у 
Козлова, посѣтилъ Крылова.» 

«1835. Воейкову исполнилось 56 лѣтъ отъ рож- 
денія, въ селѣ Рыбацкомъ, на Бугоркахъ.» 



(*) Это не острота: Воейковъ дѣйствительно былъ хро- 
мой. Возвращаясь съ одного обѣда, въ 1824 г., онъ былъ 
опрокинуть кучеромъ въ Садовой улицѣ, совершенно 
расшибъ себѣ жилы у лѣвой ноги и большую бедренную 
кость. Печальное происшествіе это имѣло для него свои 
хорошія послѣдствія: оно соединило Воейкова съ его се- 
мействомъ, съ которымъ онъ, по нѣкоторымъ семейнымъ 
непрьітиостямъ, былъ въ продолжительной разлукѣ. 



— 287 — 

«1836. Въ субботу, старый переводчикъ Садовъ, 
Александръ Ѳедоровичьъ Воейковъ сидѣлъ дома. 
Онъ много сочинялъ.» 

«1836. Воейковъ болѣнъ, Воейковъ одинъ, всѣ 
други его теперь при дворѣ — на балѣ.» 

«1836г., августа 30, исполнилось беззубому Алек- 
сандру Ѳедоровичу Воейкову 57 лѣтъ, а онъ все 
рабъ грѣха и въ грязи пачкается. Горе, горе, горе! » 

«1837 года, въ Петроградѣ, Воейковъ былъ на 
вершокъ отъ смерти. Піявки спасли!» 

«Старый редакторъ Русскаго Инвалида, при жар- 
кой погодѣ, сдѣлалъ пріятнѣйшую поѣздку. Воей- 
ковъ — критикъ опять расцвѣлъ душою! Онъ дѣ- 
лалъ благоразумные планы на будущее время. » 

«1838. Старому хрычу Воейкову будетъ ударъ, 
если онъ не станетъ воздержаваться.» 

«Воейковъ заболѣлъ. Онъ сидитъ дома, мучимый 
флюсомъ, зудомъ въ ногахъ и безсонницею.» 

«Горе, горе, горе! Враги мои живы, сильны и 
многочисленны ненавидящіе мя безвинно. Да бу- 
ду тъ постыоюдены и поражены ужасомъ всѣ враги 
мои, да возвратятся, гі будутъ постыждены мгно- 
венно. (Изъ псалма Давидова.) 

«1839 г. Журналистъ Александръ Воейковъ сдѣ- 
лалъ пріятную прогулку въ Островки, деревню ге- 
нералъ-лейтенанта Павла Васильевича Чоглокова. 
Время провелъ чудесно — по свѣтски. Была прія- 
тельница моя, графиня Полина Т*. Я читалъ и им- 
провизировалъ стихи по-французски.» 

Дальнѣйшихъ выписокъ не дѣлаемъ. Они и безъ 
того, кажется, характеристически представляютъ 



— 288 — 

подвижность и смѣшеніе душевныхъ интересовъ на- 
шего автора.... Это было основаніемъ его характе- 
ра, и потому -то при всѣхъ усиліяхъ онъ ничего не 
могъ сдѣлать серьёзнаго ни въ жизни, ни въ лите- 
ратурѣ. При самолюбіи и избалованности, онъ до 
того вѣрилъ въ самаго себя, что даже не замѣчалъ, 
что съ каждымъ новымъ днемъ онъ дѣлается ка- 
кимъ-то литературнымъ анахронизмомъ. 

Лучшее для него время давно уже прошло, время 
появленія сатиры «Дома Сумасшедшихъ.» Потомъ 
онъ жилъ насчетъ ея въ литературѣ слишкомъ дол- 
го, и даже въ послѣднее время, т. е. въ 1838 году, 
передѣлывалъ эту же самую сатиру, внося туда лю- 
дей другой эпохи и интересовъ, какъ напримѣръ 
Бѣлинскаго, Сенковскаго и другихъ. Считая себя 
великимъ критикомъ, онъ видѣлъ въ Бѣлинскомъ 
одно нахальство. Это впрочемъ понятно, при его 
самолюбіи и литерурномъ сиротствѣ. Но спраши- 
вается: кто воспитывался на критикахъ его, Воейко- 
ва, и кому они принесли пользу? Какъ критикъ, 
Полевой былъ несравненно выше Воейкова; какъ 
журналистъ, г. Булгаринъ сдѣлалъ конечно полез- 
наго мало, но зато по крайней мѣрѣ десять тысячъ 
человѣкъ пріохотилъ къ русскому чтенію. Воей- 
ковъ и того не сдѣлалъ. Чѣмъ же объяснить ту лю- 
бовь, которою онъ такъ долго пользовался отъ пер- 
вокласныхъ иашихъ поэтовъ? Рѣшить, право, до- 
вольно трудно. Мы думаемъ такъ: Воейковъ обла- 
далъ очень хорошимъ вкусомъ въ поэзіи, былъ чис- 
тосердеченъ въ своихъ литературныхъ сужденіяхъ, 
связапъ родствомъ и дружбою съ первыми нашими 



— 289 — 

литераторами; кромѣ того былъ веселъ, остръ, на- 
ходчикъ, обладалъ обширнымъ образованіемъ, — и 
это едва ли не было главною причиною его продол- 
жительной, но не прочной слаьы. Публика, хотя 
инстинктивно, но поняла это раньше, а потому-то 
Воейковъ и не пользовался ^ ней, какъ критикъ и 
журналистъ, никакимъ значеніемъ. Да и что въ оа- 
момъ дѣлѣ она могла извлечь изъ его стиховъ безъ 
поэзіи, изъ его «Новостей Литературы», изъ 
«Славянина», изъ отдѣла, считавшагося остроум- 
ньтмъ, Хамелеонистики» , которымъ восхищались 
только его друзья, да завидовалъ Хвостовъ и подоб- 
ные ему литературные несчастливцы? Публика на 
этотъ разъ не ошиблась: въ глазахъ ея, Воейковъ 
наппсалъ одну вещь: сатиру «Домъ Сумасшед- 
шихъ», которая развлекла ея вниманіе — да едѣлалъ 
потомъ нѣсколько удачныхъ переводовъ изъ древ- 
нихъклассиковъ.О «Садахьу>-же и говорить нечего, 
потому что сама поэма Дели ля не заслужи ваетъ ни- 
какого серьёзнаго вниманіп, — тѣмъ болѣе не стои- 
ло ея переводить на русскій языкъ и еще болѣе гор- 
диться славою переводчика Делиля. 

Но Воейковъ очень много трудился по части от- 
крыт спондеевъ въ русскомъ стихосложеніи, — 
скажутъ намъ Довольно слѣдующихъ стиховъ, чтобъ 
показать успѣшность его въ этомъ предпріятіи: 

Пусть говорятъ галломаны, что мы не имѣемъ спондеевъ! 

Мы ііхъ найдемъ, исчисля дѣянія Россовъ: 

Галлъ, Иерсъ, Пруесъ, Хинъ, Шведъ, Венгръ, Турокъ, 

Сарматъ п Саксонецъ, — 
Всѣхъ побѣдили мы, всѣхъ мы спасли, и всѣхъ охраняемъ! 



— 290 — 

Въ заключеніе скажемъ: четыре поэтическія и 
литературный эпохи пронеслись надъ головою Воей- 
кова: врема Державина, Княжнина и Хераскова, по- 
томъ время Капниста, Мерзлякова и Озерова, далѣе 
— Жуковскаго, Гнѣдича, Батюшкова, Крылова и 
наконецъ Пушкина, Гоголя, Грибоѣдова и Бѣлин- 
скаго. Отъ Державина до поэта Туманскаго вклю- 
чительно, онъ зналъ всѣхъ лично, но, сочувствуя 
каждой эпохѣ, онъ не могъ быть настоящимъ дѣя- 
телемъ ни одной изь нихъ. Въ сатирическомъ та- 
лантѣ его не было ни малѣйшей капли творчества, 
— это была одна раздраженная горечь, безъ серьёз- 
наго огня. Онъ правду только чувствовалъ по отно- 
шению къ себѣ, только Собственная боль заставляла 
его вспоминать, что на овѣтѣ болѣютъ и другіе. 
Безпрерывно воюя съ своими, часто мнимыми врага- 
ми, онъ въ сущности не воевалъ ни съ кѣмъ, хотя 
имѣлъ всегдашнее притязаніе на злаго сатирика. 
Продолжительная слава его при жизни и посмерти 
есть лучшее доказательство, какъ мало у насъ взвѣ- 
шиваютъ деятельность людей.... Хорошій другъ 
своего кружка, Воейковъ былъ плохой другъ рус- 
скаго общества, — и вотъ почему, при недостаткѣ 
творческихъ способностей, онъ ничего не могъ 
внести благотворна го въ свою деятельность. Она 
прошла шумно, но безъ всякихъ послѣдствій.... 

Писатель этотъ также коичилъ, какъ и началъ 
свое литературное поприще: незадолго до своей 
смерти, задѣтый за живое дружескою насмѣшкою 
нашего геніальнаго лѣнивца, Ив. Ан. Крылова, 
Воейковъ по обыкновенно встрепенулся всѣмъ сво- 



— 291 — 

имъ самолюбіемъ, взглянулъ на Крылова, какъ на 
врага, и написала стихи, чрезвычайно мѣтко выра- 
зивши состояніе нашей литературы въ послѣдніе 
дни жизни Воейкова: (*) 

Державинъ спитъ въ сырой могилѣ; 
Жуковскій пишетъ чепуху; 
Ш ужь Крыловъ теперь не въ силъ 
Сварить «Демьянову Уху». 

Этитѵгъ мы заключимъ нашу характеристику о 
Воейковѣ. 



(*) Г иъ Княжевичъ говорить, что стихи эти написаны 
•Милоповымъ. Мы не думаемъ сомпѣваться въ справедли- 
вости этого замѣчанія хотя люди, коротко знавшіе Воей- 
кова, увѣряли нась и увѣряютъ, что стихи эти принад- 
лежать Воейкову^ и были написаны имъ но поводу пеу- 
довольствія его съ Крыловьшъ. Кагсь-бы то еіи было, 
ошибки въ такомъ дѣ.іѣ нешбѣжны и мы благодарима 
г. Княжевича за его добросовестную замѣтку. 



В Ь ТИПОГ*А«і>1И К 



А Р Л А ВУЛЬФ. 



т&^ 




\А/\А/ѴѴ \/\У\ЛУ ѵ-ѵУѵЛ> 



ѴА^С/"^ 





^ 6 ^ 



/\/\/\/\/^/^/\/\.л/\./^/^/\/"^. 



/\Г\Х\